Император Константин и христианство


Постановка проблемы

Римская империя изначально была империей языческой, со времен Константина она становится империей христианской. Это одно из наиважнейших исторических событий, но в то же время одна из сложнейших проблем. Сам по себе факт неопровержим, и христианская традиция не ошиблась, причислив Константина, как и его мать Елену, к лику святых. Но та же христианская традиция сразу же включила в рассказ об этих удивительных событиях больше чудес, чем было необходимо. Кроме того, история царствования Константина поднимает проблему источников, которая лишь в последние годы получила удовлетворительное решение. Самым важным документом, по крайней мере в том, что касается отношений Константина с христианством, считается «Жизнеописание Константина», приписываемое христианскому писателю Евсевию Кесарийскому. Благодаря недавним исследованиям, в частности крупного бельгийского византиниста А. Грегуара, установлено, что дошедшая до нас книга, возможно, и содержит принадлежащий перу Евсевия текст, но значительная ее часть имеет, безусловно, более позднее происхождение.

Руководствуясь научным методом, следует крайне осторожно относиться к изложенному в тексте, поскольку не исключено, что он написан не современником, лично знавшим Константина, — я имею в виду Евсевия, — а составлен компилятором в конце IV — начале V века. Приведем единственный пример: знамение, которое якобы предшествовало битве с Максенцием у Мильвийского моста. Традиционный рассказ известен: появление в небе светящегося креста и слов «сим победиши», приказ Константина солдатам воспроизвести этот знак на щитах, обращение в христианство, победа. Все это присутствует в «Жизнеописании...», но не упоминается ни в одном другом современном Константину тексте, и, что еще важнее, об этом ничего не знают отцы церкви вплоть до св. Августина включительно. Насколько же правдоподобен этот рассказ и можно ли предположить, что все, касающееся видения, — апокриф?

Доверия заслуживают только два текста, кроме, конечно, официальных панегириков: «Церковная история» Евсевия (в которой, к слову, нет ничего о видении) и трактат Лактанция «О смертях преследователей». Вместе с археологическими, эпиграфическими и нумизматическими источниками они позволяют воссоздать схему, безусловно, далеко не окончательную, но уже значительно от- личающуюся от традиционного рассказа, которая выглядит приблизительно следующим образом. Культ Солнца и христианство. Сначала Константин был язычником, приверженцем культа Солнца. И первое, а возможно и единственное, видение, которое ему когда-либо являлось, было языческим. Мы знаем о нем из панегирика в честь Константина, произнесенного в Трире в 310 г.: в галльском святилище перед ним предстал в сопровождении богини Победы Аполлон с лавровыми венками в руках, внутри венков был знак, который Константин истолковал как обещание долгого царствования. Это видение сыграло важную роль в его жизни: если до этого он не был ревностным сторонником культа Солнца, то теперь стал таковым, и надолго. Свидетельством тому служат монеты, особенно те, на которых изображение Константина соседствует с изображением бога Солнца.

Однако положение христиан в империи менялось, хотя Константин не имел к этому отношения. Настоящий эдикт о веротерпимости издал Галерий в 311 г. В нем провозглашалось признание христианской религии и право христиан на собрания при условии, что они не нарушат общественного порядка; в свою очередь, христианам вменялось молить своего Бога о благоденствии императора и государства. Объяснение появлению этого указа — неожиданного, если вспомнить о жестоких гонениях христиан в то время, — видимо, стоит искать в смятении, охватившем Га-лерия, страдавшего от тяжкой болезни, вскоре приведшей к его смерти. Но также вполне возможно, что власти просто устали, растратив слишком много сил на преследования, бессмысленность которых стала очевидной. Как бы то ни было, именно этот указ о веротерпимости — настоящий, тогда как стойкая традиция ошибочно стремится присвоить заслугу указу, называемому весьма неточно, и мы в этом скоро убедимся, Миланским эдиктом.

В следующем, 312г. произошло знаменитое сражение у Мильвийского моста. Мы уже знаем, что не следует доверять рассказу Псевдо-Евсевия, приведенному в «Жизнеописании Константина». Нам остаются два свидетельства: «Церковная история» и трактат Лактанция. «Церковная история» не упоминает ни о знамении, ни о чем-либо подобном. Лактанций также ничего не говорит о знамении и о светящемся кресте, но рассказывает о сновидении Константина накануне сражения. Константин был якобы предупрежден, что на щитах его солдат должен быть изображен знак, описанный следующим образом: «Буква X, пересеченная сверху изогнутой чертой». Некоторые критики, например А. Грегуар, отвергают это свидетельство, в котором они видят пересказ языческого видения 310 г. Другие полагают, что ему можно верить, и даже находят в нем объяснение монограммы Константина, которую стали интерпретировать как две первые греческие буквы имени Христа. Мы отметим лишь, что никаких фактов, позволяющих утверждать, что в 312 году Константин был христианином, нет.

Не меньшее значение христианская традиция придает 313 г., когда был издан Миланский эдикт — якобы блестящее подтверждение обращения Константина в христианство. Что же произошло в действительности? В 313 г. в Милане прошли переговоры между Константином, победившим Максенция, и Лицинием, собиравшимся устранить Максимина Дазу. Обсуждали ли они политические планы в отношении христиан? Возможно, но точно об этом не известно. Не вызывает сомнений лишь то, что от той эпохи до нас дошли два документа.

Первый документ — латинский текст рескрипта от июня 313 г., направленного Лицинием губернатору Вифинии и вывешенного в Никомидии. В «Церковной истории» Евсевий поместил этот текст на греческом языке. Вовсе не ставя христианство над другими религиями, рескрипт провозглашал свободу совести и в духе умиротворения и справедливости повелевал возвратить христианам конфискованное имущество. Вот что представляет собой документ, называемый Миланским эдиктом и принесший славу Константину. Справедливее было бы назвать его Никомидийским рескриптом, ведь на самом деле речь идет об одном из распоряжений Лициния, предназначавшемся Востоку.

Второй документ — молитва, которую Лактанций (она была сочинена Лицинием или же, по словам Лактанция, дана Лици-нию в откровении) повелел своим солдатам выучить наизусть и прочесть перед решающим сражением против Максимина Да-зы. Молитва эта не чисто христианская, но она ни единым словом не оскорбляет христиан. Это обращение к высшему божеству, отождествляемому приверженцами Митры, или Солнца, со своим богом, а христианами — со своим.

Таковы два текста, благодаря которым мы можем представить себе умонастроения императоров около 313 года. Показательно, впрочем, что оба текста исходят от Лициния и касаются Востока. Не объясняется ли это тем, что Лициний, целиком захваченный в то время борьбой с Максимином Дазой, пытался таким образом привлечь на свою сторону крупные христианские общины Востока? Что касается Константина, то вполне вероятно, что он знал эти тексты и одобрил их, так как сам несколькими месяцами раньше, накануне решающего сражения против Максенция, в том же духе противопоставил многочисленным языческим обрядам противника заявления о веротерпимости и обращения к богу, в котором христиане вполне могли признать своего Бога. Но об этом нам ничего не известно. На сохранившемся золотом медальоне, отчеканенном в императорской мастерской Таррагоны в 313 г., мы видим двойное изображение Константина и солнечного божества. Можно ли считать, что Константин в это время действительно и в полном смысле слова обратился в христианство?

Обращение Константина

Последние исследования, основывающиеся главным образом на нумизматических памятниках, заставляют предположить, что Константин определенно склонился к христианству лишь в 320 г. Произошло ли это по внутреннему убеждению или же повлиял надвигающийся конфликт с Лицинием? «Жизнеописание...» Псевдо-Евсевия объясняет причину войны преследованием христиан Востока со стороны Лициния, что явно неточно. Но, возможно, конфликт, порожденный честолюбивыми притязаниями Константина, постепенно приобрел наряду с прочими формами и религиозный аспект. Поражение Лициния при Адрианополе в 324 г. могло быть воспринято как поражение язычества, а победа Константина — как торжество христианства. Следует отметить, что, победив, Константин вовсе не намеревался провозгласить христианство официальной религией. Если верить в этом Псевдо-Евсевию, а его можно подозревать лишь в том, что он преувеличил приверженность Константина христианству, то после победы император обратился к жителям Востока с посланием, в котором он провозглашал право любого исповедовать свою веру.

Итак, ясно, что говорить об «обращении» Константина следует крайне осторожно. При этом необходимо избегать двух крайностей: во-первых, не стоит забывать, что Константин не скоро пришел к христианской вере и, вероятно, в большей степени под воздействием многих обстоятельств и политических соображений, чем в силу внутреннего озарения, и во-вторых, христианство еще долго представлялось ему религией, превосходившей другие современные ему верования, но не слишком от них отличавшейся. Впрочем, на протяжении всего своего царствования он оставался pontifex maximus (верховным жрецом), и если и хотел очистить язычество от изъянов и самых грубых суеверий, то вовсе не стремился его унизить.

С другой стороны, нельзя отрицать, что Константин всегда интересовался христианским учением, что с самого начала он выказывал по отношению к христианам большую веротерпимость, а затем и большую благожелательность, и что, наконец, в один прекрасный день он непременно должен был обратиться в христианство, поскольку принял крещение. Правда, он откладывал эту процедуру буквально до смерти и был крещен уже на смертном одре. Однако скорее всего это не свидетельствует о равнодушии, в те времена подобное происходило довольно часто: люди таким образом надеялись смыть грехи всей жизни. Более странным выглядит то, что Константин принял крещение из рук епископа-ари-анина. Это побуждает нас сказать несколько слов о взаимоотношениях Константина с церковью.

Константин и церковь

Религия, которая живет и развивается в силу своей внутренней энергии, а такой и было в ту эпоху христианство, не нуждается ни в чем, кроме свободы и безопасности. И Константин, прекрасно осознавая, что он делает, предоставил ей и то и другое. Поэтому «римский мир» покрылся церквами, а внутри растущего христианского сообщества развернулась напряженная богословская деятельность. К сожалению, соответственно росло и количество ересей. Я оставлю в стороне наименее важные, и даже донатизм (хотя именно эта ересь впервые дала Константину повод вмешаться во внутренние дела церкви), чтобы сосредоточить внимание на арианстве. Так называют учение, зародившееся, возможно, уже в III в. в Сирии, но развитое александрийским пресвитером Арием. Арий не признавал равенства трех лиц Святой Троицы. Он утверждал, что если Бог-Отец вечен и не сотворен, то Сын — создание, творение Отца. Иными словами он отрицал единосущность, а косвенно и божественность Христа. Епископ Александрийский отлучил Ария от церкви. Его решение подтвердил один собор, затем отменил другой. В этом споре участвовал весь христианский Восток, и Константину пришлось вмешаться, главным образом во имя сохранения мира.

Не сумев примирить противников, он созвал в 325 г. в Никее первый вселенский собор. После нескольких месяцев споров был принят текст, который подписали все епископы, за исключением двух. Это «Никейский символ веры», признавший, в частности, единосущность Сына Отцу (по гречески — «омоусиос»). Значение Никейского собора не только в том, что, впервые дав четкое определение догмату Троицы, он заложил доктринальные основы христианской религии, но и в том, что на этом съезде, опять же впервые, императорская власть вмешалась в догматические споры. Из этого вытекает вся последующая история отношений между духовной и светской властями.

Я говорю «светской», ибо Константин вмешивается именно как светская власть, можно даже сказать: как власть полицейская. Не похоже, что у императора была какая-либо иная цель кроме сохранения мира и порядка в христианской церкви, превратившейся в одну из важных деталей государственного механизма. Это подтверждают и действия Константина после собора: он становится исполнителем его решений, ссылает в Иллирию Ария и его самых активных сторонников. Судя по дальнейшему отношению императора к арианскому вопросу, им руководили скорее интересы политики, нежели внутренние убеждения. Ничто не подтверждает лучше, что Константин, обычно действовавший энергично и решительно, твердо придерживавшийся бость во время гонений Диоклетиана и отдали властям в соответствии с указом императора священные книги.

Донатисты назвали себя «церковью мучеников» и учили, что церковные таинства не может совершать священнослужитель, запятнавший себя каким-либо видом отступничества или греха. В связи с этим они порвали с церковью Северной Африки и основали свою общину норм морали в повседневной жизни (он сурово наказывал прелюбодеяние, оговоры и т. д.), на деле — не исключено, что из соображений справедливости, — был нерешительный, конформным, склонным «бесконечно подвергать сомнениям уже решенный вопрос» (А. Пиганьоль). Спустя несколько лет после Никейского собора арианство вновь оживилось. Арий был возвращен из ссылки, а его основной противник Афанасий Александрийский — сослан. Какие чувства двигали Константином? Понял ли он, что арианство, по крайней мере на Западе, оказалось сильнее православия? Вызывали ли у него сомнения решения, принятые в Ни-кее? Неизвестно. Полагали, что император находился под влиянием своей сестры Констанции, дружившей с арианским епископом Евсевием Никомидийским. Действительно, именно из рук Евсе-вия Никомидийского Константин принял крещение на смертном одре. Но в то же время — и это его последний противоречивый поступок — он якобы повелел возвратить из ссылки Афанасия, врага Ария.

Таковы последние штрихи, завершающие чрезвычайно сложный портрет Константина-христианина. Безусловно, он ни в коей мере не был «цельным» христианином, как хотела бы нам представить традиция. Если подводить итог его царствованию с этой точки зрения, то можно сказать следующее: христиане не подвергались гонениям, а находились под покровительством. Их религия не была запрещена, но, напротив, дозволена законом. Христианство не имело больше прав, чем язычество, но в действительности его положение было таково, что оно могло окончательно вытеснить последнее. Христианство еще не было государственной религией, но уже стало религией привилегированной. Впервые император принял крещение, а государство занялось внутренними делами церкви. Этого, несомненно, достаточно для доказательства того, что христианская традиция справедливо отводит Константину выдающееся место.




  1. Игорь

    Вот это да! Серьезно? Римская империя изначально была языческой? Вот это да! Никогда бы не поверил, так как считал, что они изначально были христианами. Интересно, что было бы, если Римская империя осталась языческой?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.