Истории Российских военнослужащих эпохи первой мировой войны


В современной России Первую мировую войну нередко называют войной «забытой». Для такого утверждения есть основания. Видение истории советскими историками было избирательным и телеологичным: все события, предшествовавшие 1917 г., рассматривались с точки зрения подготовки соответствующих «условий»и «предпосылок». Такой подход влиял на выбор тем исследований, используемых источников и, разумеется, на выводы историков.

Тем не менее в советский период была проделана большая работа по изучению ряда важных тем. Прежде всего это дипломатическая история. Политику большевиков невозможно представить без сенсационных публикаций из архива Министерства иностранных дел, начатую уже в ноябре 1917 г. И в последующее время советское правительство активно использовало публикации как политическое средство. Радикальный разрыв с дореволюционным прошлым предоставлял большевикам по сравнению с другими правительствами большую свободу рук. Неудивительно, что советские публикации пользовались интересом у историков разных стран, часть их быстро переводилась.

Закулисная сторона этих «археографических наступлений», предпринимавшихся с санкции высшего политического руководства страны, еще ждет своего исследователя. В 1920—1930-е годы вышел ряд интересных книг по истории внешней политики, некоторые из них не потеряли своего значения. После Второй мировой войны процесс публикации был ограничен, некоторые важные археографические проекты были прекращены. Доступ исследователей к дипломатическим документам был весьма затруднен. Это сказазось и на исследованиях. Вместе с тем появился ряд важных работ, посвященных различным аспектам внешней политики России в годы войны.

Особое внимание советская историография уделяла деятельнос­ти революционных организаций. Но это направление подвергалось особому идеологическому прессу. Масштабы революционной деятельности преувеличивались и «большевизировались» — в ущерб иным оппозиционным силам.

Другим важным направлением было изучение экономической ис­тории, это было связано с выявлением «предпосылок» революции.

Традиционно в центре внимания советских историков была исто­рия «низов», прежде всего история рабочего класса. Наиболее известны работы Ю.И. Кирьянова. Разумеется, обстоятельства времени и места наложили отпечаток на его труды. Во время «перестройки» исто­рик получил возможность иначе изложить свое видение этой темы. Од­нако его работа была прервана смертью. У советской историографии рабочего класса и у западной социальной истории 1960—1970-х годов есть некоторые точки соприкосновения, но нельзя не видеть и важные различия. В центре внимания советских историков были прежде всего экономические тяготы и классовая борьба, прочим аспектам социального должного внимания не уделялось, а все социальные конфликты политизировались и идеологизировались.

Разумеется, в разные периоды с разной степенью интенсивности изучалась и собственно военная история. Советские военные историки, подобно своим собратьям в других странах, были весьма часто сторонниками цеховой специализации, не очень интересовавшимися работами коллег, исследовавших другие сюжеты. В центре их внимания — действия полководцев разного уровня. О том особом идеологическом давлении, которому подвергались советские военные историки, свидетельствуют повороты в освещении личности генерала А.А. Брусилова. Наконец, уже в советское время было начато профессиональное изучение политики верхов в годы войны. В этом отношении имели особое значение новаторские работы B.C. Дякина. Эти сюжеты ныне разрабатываются особенно интенсивно.

Казалось бы, «перестройка» и крах коммунизма должны были способствовать радикальному историографическому перевороту. Однако этого не произошло, мы не видим в последнее время работ, обозначающих новые прорывы. Снятие цензурных ограничений и облегчение доступа в архивы используются прежде всего для продолжения тем, разрабатывавшихся уже в советский период. Результатами этих работ являются порой важные уточнения, но они не предлагают нового видения темы.

Например, мы видим новые работы в области внешней политики, но сложно представить, чтобы в российской историографии появилась работа, сопоставимая по своему значению с трудом Ф. Фишера. Не видно работ, которые бы дали картину российского города, подобную той, какую дали авторы международного проекта по сравнительному изучению Берлина, Лондона и Парижа в годы войны.

Весьма показательна в историографическом отношении коллективная монография по истории Первой мировой войны, подготовленная в Институте всеобщей истории Российской Академии наук. Большинство авторов продолжает, порой уточняя и дополняя, старые сюжеты. Некоторые же параграфы вполне могли бы быть опубликованы и до перестройки. Новые темы, разрабатывающиеся российскими и зарубежными историками, не нашли в этой книге должного освещения. Так, например, не отражена в коллективной монографии тема борьбы с «иностранным засильем», ставшая в последнее время предметом специального изучения. Крайне мало внимания уделяется беженцам, хотя этой проблеме был посвящен ряд интересных работ.

В традиционном ключе излагается собственно военная история, хотя в последнее время была предпринята интересная, хотя и спорная попытка ревизии некоторых важных тем.

На этом фоне выделяется параграф «Человек на войне: „Свои" и „чужие"», написанный Е.С. Сенявской и В.В. Мироновым. Представляется, что в этом проявляется некая тенденция. Изучение социальной и культурной жизни военнослужащих — одно из наиболее интересных явлений в современной российской историографии Первой мировой войны.

Ряд обстоятельств влиял на изучение этой темы ранее. Речь идет не только об идеологических и цензурных факторах. На восприятие Первой мировой войны в разных странах оказали воздействие популярные художественные произведения эпохи войны. Тексты Р. Брука, 3. Сассуна, А. Барбюса влияли и на сознание современников, и на историческую память". В России мы не находим сопоставимых книг. Стихи Н.С. Гумилева и «Письма прапорщика-артиллериста» Ф.А. Степуна не находили в силу разных причин подобного отклика.

Послевоенная литература, прежде всего литература «потерянного поколения», также влияла и на историческую память, и на исследования историков. Но русская литература, гордящаяся своим жи­вым откликом на новые явления общественной жизни, не дала книг, сопоставимых по своему значению с книгами Э.М. Ремарка, Э. Юнгера, Р. Грэйвза, Р. Олдингтона, Э. Хэмингуэя, Л. -Ф. Селина, И. Рота. «Тихий Дон» М. Шолохова был прежде всего книгой о гражданской войне. Нельзя объяснить отсутствие таких книг только советской цензурой, эмигрантская литература тоже не дала больших произведений, посвященных Первой мировой войне. Можно предположить, что в России «потерянное поколение» нашло себя в добровольческих формированиях разных армий эпохи гражданской войны. И здесь революция заслоняет воину в исторической памяти.

Соответственно мемуаристы и историки, писавшие о войне, находились в иной культурной ситуации. Простой солдат изображался ими прежде всего как человек страдающий («жертва империализма») и че­ловек бунтующий, противостоящий военному командованию. В последнем случае различные конфликты в вооруженных силах политизировались, а затем и «болыпевизировались» — любой солдатский протест историки стремились представить как следствие планомерной работы партии, боровшейся с войной и режимом.

В годы Второй мировой войны добавилась еще одна тема — советские литераторы, историки, мемуаристы стали все больше писать о ратном труде солдат, о героизме солдат и мудрости тех генералов, которые, подобно А.А. Брусилову, связали свою судьбу с Красной Армией. В дальнейшем эти темы пытались сочетать в разных комбинациях и пропорциях.

Действительная жизнь военнослужащих тем самым нередко искажалась. Как правило, вне поля зрения советских историков, оставались такие темы, как повседневная жизнь военнослужащих, их религиозные верования и суеверия, психические травмы фронтовиков. В последнее время эти темы становятся предметом изучения историков. В одних случаях это вызвано осознанием лакун в отечественной историографии, своеобразным отталкиванием от советской традиции, в других — влиянием зарубежной историографии, прежде всего британской и американской. Большой отклик вызвало появление книг московского историка Е.А. Сенявской «Человек на войне: Историко-психологические очерки» и «Психология войны в XX веке: Исторический опыт России». Монографии были встречены с интересом, отклики были, как правило, положительными, автор был удостоен Государственной премии Российской Федерации.

Между тем в кругах историков, изучающих военную проблематику, появилось и немало критических замечаний в отношении этих книг. Так, указывалось, что некоторые важные выводы делаются автором на основе ограниченного круга источников. Например, в параграфе «Фронтовой быт глазами участников войн XX века» используются коллекции писем двух участников Первой мировой войны и двух ветеранов Второй мировой. У психологов и социологов могут быть свои претензии к книге Е.С. Сенявской. Автор порой ограничивается иллюстративными примерами, из общей литературы используются в основном работы первой трети XX в., зарубежная литература почти не привлекается.

Но исследования Е.С. Сенявской в целом имеют положительное значение. Автор привлекает внимание историков к новым для российской историографии темам, пытается сплотить историков, изучающих эти сюжеты, вокруг Ассоциации военно-исторической антропологии и психологии «Человек и война» и ежегодника «Военно-историческая антропология».

Соавтор Сенявской, тамбовский исследователь В.В.Миронов, посвятил свое диссертационное исследование австронемецким военнослужа­щим армии Австро-Венгрии, ему удалось привлечь документы из архивов Москвы и Вены. Историк показывает, как видели русских солдат его противники. Очень интересен материал, касающийся братания и других несанкционированных командованием контактов с противником.

Большой интерес вызвала книга уральской исследовательницы О.С. Поршневой. Одна из глав книги специально посвящена военнослужащим. Правда, внимание рецензентов привлекло то обстоятельство, что автор широко использует «дневники» медицинской сестры С.З. Федорченко, которые в действительности представляют собой художественный текст, созданный уже в 20-е годы. На наш взгляд, использование этого источника возможно, но лишь в том случае, если содержащаяся в 17 нем информация подтверждается современными источниками.

В литературе было высказано сомнение относительно использования понятия «менталитет» при изучении, например, солдатских писем, задержанных цензурой. Отмечается, что в этом источнике проявляются не «установки сознания», а живая реакция людей на ту обстановку, в которой они находились. Очевидно, речь идет не о менталитете, а о 18 настроениях солдат.

Добавим, что и материалы, задержанные цензурой, представляют довольно специфический источник, при использовании которого постоянно необходимо учитывать принципы и особенности фильтрации корреспонденции на разных уровнях (см. ниже).

Саратовский исследователь А.В. Посадский опубликовал книгу «Крестьянство во всеобщей мобилизации армии и флота 1914 г. (на материалах Саратовской губернии) ». Книга состоит из двух глав, весьма отличных по замыслу. В первой главе, собственно, и говорится о мобилизации в Саратовской губернии. Глава же «Феномен мобилизации и крестьянское участие в ней: Итоги и уроки» претендует на историко-социологическое обобщение, в ней, в частности, дается сравнительный очерк мобилизаций в войнах России начала XX в.

К сожалению, исследователь не привлек материалы военных архи­вов, книга построена на документах, отложившихся в архивах Саратова и, соответственно, отражающих видение мобилизации администрацией, полицией, судейскими чиновниками. Неудивительно, что в этих документах деятельность гражданских властей оценивается положительно, а военные резко критикуются. Можно предположить, что ви­дение ситуации военными властями могло быть противоположным.

Однако попытка взглянуть на ситуацию «глазами полиции» представляет немалый интерес. Автор дает, например, впечатляющую картину волнений, связанных с мобилизацией. Это и бунты призывников, требующих немедленной выплаты пособий их семьям, и разгромы винных лавок, и аграрные беспорядки, жертвами которых были как хуто­ряне, так и помещичьи хозяйства. Читателю передается ощущение того страха, с каким местные полицейские власти ожидали продвижения через населенные пункты военных эшелонов, двигавшихся на фронт. В этой связи следует отметить, что автору следовало бы осторожно относиться к официальной статистике преступлений в эпоху мобилизации. Так, он, например, отмечает незначительное число преступлений по оскорблению царской семьи. Но можно предположить, что на фоне более серьезных проблем власти закрывали глаза на подобные правонарушения, вряд ли к ответственности привлекался каждый солдат, обругавший государя. Жаль, что А.В. Посадский не использовал работы современного американского исследователя этой темы Дж. Санборна.

Молодой историк из Санкт-Петербурга Д.А. Бажанов защитил диссертацию, посвященную морякам эскадры дредноутов Балтийского флота, наиболее мощного соединения военно-морских сил России. Как известно, обладание именно этим видом оружия было своеобразным пропуском в клуб великих держав, поэтому изучение данного сюжета представляет особый интерес. Его исследование описывает техники дисциплинирования моряков, использовавшиеся как командованием, так, после революции, и комитетами. Диссертант изучает состояние дисциплины, сопоставляя, например, время, затраченное на работы, в разные месяцы 1917 г. Можно утверждать, что автор применяет новый подход к изучению политической истории.

Для решения поставленных задач автор привлек много различ­ных источников, прежде всего это документы, выявленные в Российском государственном архиве военно-морского флота и впервые введенные в научный оборот. Он умело обработал такие источники, как вахтенные журналы, книги приказов, материалы корабельных судов. Бажанов останавливается и на восстании на линейном корабле «Ган-гут» в 1916 г., пытается сопоставить его с восстаниями в германском военно-морском флоте. Правда, этот сюжет лишь намечен исследователем.

Московский историк А.Б. Асташов исследует историю солдат-фронтовиков. Автор привлек немалое число источников, прежде всего это материалы военной цензуры, хранящиеся в Российском государственном военно-историческом архиве. В настоящее время А.Б. Асташов — один из лучших знатоков этих источников.

Одна из его статей посвящена психопатологическому состоянию военнослужащих. Автор обратился к этим сюжетам вслед за В.П. Булдаковым, работа которого оказала немалое воздействие на современных историков. Исследователи, изучавшие военнослужащих других армий, уделяли этому сюжету большое внимание, однако о российских солдатах писалось очень мало. Подобно В.П. Булдакову, А.Б. Асташов связывает психопатологические состояния и революционную актив­ность солдат, собственно, и революционное сознание рассматривается как психопатологическое. Вряд ли это справедливо всегда. Автор полагает, что солдаты русской армии в силу своего крестьянского проис­хождения были особенно подвержены опасности психического расстройства. Но маловероятно, что вчерашние горожане были психически более готовы к тяжелым будням окопной жизни.

Другая статья А.Б. Асташова специально посвящена солдатам из крестьян. Исследователь считает, что особенности культуры и созна­ния русских крестьян были важнейшим фактором, определявшим сознание и поведение солдат-фронтовиков. Ранее о том же писала и О.С. Поршнева, которая отмечала, что сознание и поведение солдат «определялись, главным образом, менталитетом российского крестьянства, попавшего в новую для себя ситуацию».

Однако авторы не указывают на то, что крестьянство разных частей России было весьма разным (Асташов даже рассматривает казаков как представителей крестьянства, хотя отношение их к войне было особым). Русская армия предстает в его описании как моноэтничное образование. К тому же важны были и возрастные отличия (об этом справедливо упоминает О.С. Поршнева). Ведь известно, что молодые солдаты, не испытывавшие ответственности за судьбы семьи и хозяйства, чаще шли добровольцами, стремились попасть на фронт, вызывались охотниками. Война предоставляла карьерные возможности грамотным крестьянским парням, немалая часть которых стала офицерами военного времени.

К тому же Асташов иногда слишком доверяет своему источнику. Так, отмечая в обзорах цензуры отсутствие критических замечаний в адрес правительства и режима, он делает важный вывод, касающийся политического сознания солдат.

Во-первых, уже опубликованные ранее материалы цензуры содержат примеры резкого осуждения власти. Во-вторых, историк должен весьма осторожно относиться к этому виду источника.

В ходе войны военные власти осознали значение военно-цензурных сводок как источника по изучению сознания военнослужащих и их кор­респондентов. Весной 1916 г. военные цензоры различных частей и со­единений должны были составлять отчеты по новой форме. Они запол­няли таблицы, учитывая отдельно письма военнослужащих своей части, военнослужащих других частей, а также корреспонденцию граж­данских лиц, адресованную солдатам и офицерам. Цензоры должны были подсчитать общее количество писем, число изъятых писем, число писем, в которых отдельные фразы были изъяты цензорами. Указывалось количество писем «бодрых духом», «безразличных» и «угнетен­ных духом». Учитывались и мотивы недовольства: «недостаток теплой одежды», «плохо налаженный подвоз горячей пищи», «недостаток хлеба» и др. Очевидно, командование хотело получить представление об истинных настроениях солдат и использовало для этого цензуру. Но эта функция ведомства противоречила его основной задаче: сохранению военной тайны. Цензура становилась все более строгой, командо­ванием разного уровня издавались приказы, в которых солдаты знакомились с темами, которых запрещалось касаться в письмах. До них доводили и перечни наказаний, которые должны были последовать. В тыло­вых частях соответствующие приказы вывешивались рядом с почтовы­ми ящиками. Неудивительно, что солдаты, опасаясь наказаний, обходили и острые вопросы армейской жизни, и политические проблемы. Ужесточение цензуры влекло усиление самоцензуры: «Написал бы больше, да сами знаете...»; «Теперь посылать письма мы должны не закрытыми. Их сначала прочитывает эскадронное начальство и потом отправляет. Ввиду чего писать, конечно, можно, что жив и здоров. И к 27уже не заикайся о том, как тебе живется».

Неудивительно, что огромное число писем характеризовались как «безразличные». Поэтому понятно, почему А.Б. Асташов нашел только одно письмо, в котором осуждался Николай П. Но на этом основании мы не можем судить о наличии монархических и антимонархических настроении среди солдат.

Сами цензоры прекрасно понимали, что им трудно дать представление о настроениях солдат, которые замалчивали волнующие их вопросы. Военный цензор докладывал 1 мая 1916 г.: «Принимая во внимание, что, согласно приказа по Кронштадтской крепости от 23-го января с.г. за № 21, во всех ротах и командах полка вывешена инструкция о том, что нельзя писать в письмах, а также и боязнь наказания за жалобы и неудовольствия, должно заметить, что, за малым исключением, все письма нижних чинов носят совершенно безразличный характер и поэтому по процензурированной переписке вовсе нельзя составить представление об истинном настроении и духе в войсковых частях, по крайней мере, в Кронштадте».

 

Поэтому добросовестные цензоры в сводках о настроениях нижних чинов опирались не только на анализ содержания писем, но и на личные наблюдения, беседы, подслушанные разговоры. Большей смелостью отличаются письма, написанные солдатами действующей армии. Люди, ежедневно сталкивавшиеся со смертельной опасностью, не очень боялись цензуры, каждое их письмо могло быть последним. Но и фронтовики нередко весьма осторожно относились к написанию своих писем.

В этих условиях выбор тем для писем становился все более ограниченным. Сравнительно безопасной темой было обсуждение домашних хозяйственных дел. А.Б. Асташов указывает на обилие таких сюжетов, как проявление особых качеств русского солдата-крестьянина: «Хлебопашцы сетовали, что их поля могут остаться необработанными и незасеянными. К лету 1915 года хозяйственная тема присутствовала уже в 90 % корреспонденции». Действительно, темы недостатка рабочих рук в деревне и дороговизны преобладали в солдатских письмах. Но в данном случае подсчеты не имеют особого значения: о некоторых важных для них сюжетах военнослужащие попросту предпочитали не писать.

Да и цензоры не были свободны от самоцензуры. Часто они были офицерами соответствующих частей и по разным причинам искажали поступавшую к ним информацию. Еще более осторожно следует подходить .к тем сводкам, которые составлялись командирами подразделений, исполнявшими обязанности цензоров. Они имели немало других обязанностей, не желали «выносить сор из избы», а иногда передоверяли задачу просмотра корреспонденции унтер-офицерам. Можно с уверенностью предположить, что эти факты заставляли нижних чинов быть особенно осторожными.

К тому же большинство солдат было неграмотными, для многих русский язык не был родным. Очевидно, часто письма писались под диктовку грамотными сослуживцами, иногда — офицерами. Такие обстоятельства составления письма предполагали несколько уровней самоцензуры.

В статье А.Б. Асташова необычайно интересен материал, касающийся братания русских солдат с противником. Так, он показывает, что в дни Пасхальных праздников 1916 г. в братании участвовали военнослужащие из нескольких десятков полков русской армии. Прав­да, автор ошибочно утверждает, что на Восточном фронте первые братания русских с австро-венгерскими войсками происходили летом 1915 г. О случаях братания на Пасху 1915 г. говорили и в тылу, первые же случаи братания зафиксированы уже в конце 1914 г.

К теме братания обратился и московский историк С.Н. Базанов, известный исследователь истории армии в эпоху революции 1917 г. Он определяет братание как «...вид протеста солдат воюющих стран против войны, выражающийся во встречах на нейтральной полосе на основе взаимного отказа от ведения военных действий». В другой своей работе он описывает братание как «встречи солдат воюющих стран на нейтральной полосе в период затишья на фронте».

Нельзя признать это утверждение абсолютно точным. Не всегда братающиеся солдаты были противниками войны, даже некоторые офицеры полагали, что настоящие профессионалы могут порой позволить себе и своим подчиненным регламентированный перерыв в военных действиях.

Да и встречались братающиеся не только на нейтральной полосе (известны многочисленные случаи посещения окопов, землянок и блиндажей противника). К тому же порой довольно сложно провести определенную границу между братанием и другими формами общения с врагом. Известен, например, принцип «живи и дай жить другим», которым руководствовались многие фронтовики. В этой ситуации определялись определенные правила ведения боевых действий на местном уровне (отказ от обстрела подносчиков пищи, солдат, откачивающих воду из окопов, и т.п.).

С.Н. Базанов справедливо подвергает сомнению утверждения ряда советских историков, которые считали, что весной 1917 г. братание имело преимущественно стихийный характер. Вслед за М.С. Френкиным он связывает организацию братания австро-германским командованием со стремлением получить разведывательные данные. Когда же необходимая разведывательная информация была получена, то во второй половине мая противники России временно прекратили братание.

Это не вполне точно. Австро-германское командование в связи с братанием преследовало ряд целей. Наряду с получением разведывательной информации они стремились оказать пропагандистское воздействие на русских солдат, желали усилить разложение войск противника. Наконец, важнейшей задачей считалось принуждение российского военного командования, российского правительства и его ответственных представителей к мирным переговорам, а затем и к официальному перемирию. Решить все эти задачи одновременно было практически невозможно, соответственно у разных австрийских и германских пропагандистов и разведчиков было разное видение ситуации. Так, некоторые инструкции требовали воздерживаться от шпионажа — это могло снизить эффект пропаганды. Полковник барон фон Темп, начальник разведки Восточного фронта, отмечал, что разведчики переквалифицировывались в пропагандистов.

С российской стороны С.Н. Базанов называет большевиков в каче­стве важнейших организаторов братания. Но братание поддерживали и другие группы интернационалистов. К тому же и многие сторонники «революционного оборончества» не сразу выработали единое отношение к братанию. Так, собрание делегатов фронта 20 апреля признало возможным допустить его «в целях революционной пропаганды», хотя и призывало действовать осторожно. С другой стороны, автор недо­оценивает и инициативы отдельных групп солдат, которые не принад­лежали к какой-либо партии — ведь братания 1915—1916 гг. явно не были «партийными».

Во время братания со стороны русских постоянно звучали призывы к немецким солдатам, советуя им выступить против кайзера и правительства. Русские солдаты — и «революционные оборонцы», и сторонники большевиков — смотрели на противника свысока: в Германии, в отличие от России, все решает не народ, «а капиталисты с Вильгельмом во главе». Показательно, что такого рода призывы содержались и в официальной пропаганде, которую вело русское командование, войсковые комитеты разного уровня, и в обращениях отдельных солдат, действовавших по собственной инициативе: «Немцы, поступайте с Вильгельмом II, как мы с Николаем II». Германское командование на Востоке вынуждено было реагировать. Учитывая многочисленность подобных обращений, оно даже выпустило соответствующую инструкцию для немецких пропагандистов, согласно которой им следовало объяснять русским, что германское командование де не вмешивается во внутренние дела русских, и оно ожидает того же со стороны последних.

Не следует полагать, что германское командование полностью контролировало процесс братания. Он стимулировал несанкционированные контакты между солдатами. За этими контактами часто стояли житейские соображения: солдаты обменивались продуктами, табаком, спиртным, сувенирами, печатными изданиями, передавали друг другу письма, просили переслать письма семьям и друзьям (в том числе военнопленным), оказавшимся за линией фронта. Они вместе катались на лодках и удили рыбу. При этом нередко немецкие и, особенно, австрийские солдаты игнорировали приказы и инструкции своего командования. Германское командование не без тревоги следило за пропагандой российских организаций. В награду за каждую сданную русскую листовку назначались небольшие денежные премии, очевидно, что простых запретов было недостаточно. Но, повидимому, чтение русских пропагандистских материалов продолжалось. Возникла патовая ситуация: германское командование не смогло достичь всех целей, которые оно ставило начиная организованное братание. Так, не удалось завязать переговоры о перемирии со сколь-либо авторитетными представителями военных и гражданских властей. В то же время отрицательные аспекты братания и для немецкой армии становились все более очевидными. Еще более опасным братание было для армии Австро-Венгрии. П. фон Гинденбург отмечал, что к июлю 1917 г. «большинство австро-славянских войск», подобно русским войскам, «подверглись политическому разложению».

Этому можно верить: уже в 1917 г. германское командование констатировало, что дружеское общение с русскими и затишье в боевых действиях подрывает боевой дух германских и, особенно, австро-венгерских войск. Бездействие было очень опасно для каждой из воюющих сторон. К тому же когда во время «братаний», организованных австро-венгерским командованием, русских солдат потчевали белым хлебом, то возникал скандал: в австрийской армии солдат давно кормили кукурузным хлебом. Да и бесплатное угощение русских солдат ромом вызывало зависть.

Первая мировая война не осознается ныне российским общественным сознанием как важная тема. Показательно, что 90-летний юбилей начала войны не привлек особого внимания средств массовой информации. Но, представляется, что осмысление этой войны современными историками говорит что-то о современной России.

Историческая память продолжает уделять особое внимание правителям и героям. И речь идет не только о том, что читательская и зрительская аудитория любит жанр биографии. Весьма показателен 300-летний юбилей Санкт-Петербурга. Даже те издания и телевизионные каналы, которые имели репутацию относительно «либеральных» и «де­мократических», вспоминали историю города «по царствованиям». Воспетый русской литературой «маленький человек» не присутствовал на этом празднике, «бедные люди», «униженные и оскорбленные», оказались забытыми, заслоненными образами императоров. Нельзя сказать, что такое видение истории лишь навязывается «сверху». Реконструируя прошлое своей страны, потомки крестьян и мещан даже не пытаются взглянуть на историю глазами прадедов, они отождествляют себя с «благородным сословием» и императорским домом. Соответственно на Первую мировую войну современная Россия смотрит через призму видения тогдашней военной и политической элиты.

Обращение ряда историков к «маленьким людям» эпохи, к простым солдатам и офицерам, противостоит такому типу исторической памяти. Упомянутые исследования выгодно отличаются от текстов, воспроизводящих патриотический дискурс 1914 г.

 

Однако исследования такого рода не востребованы пока общественным сознанием, средствами массовой информации. Так, упоминаемые работы, содержащие много новых интересных материалов, не стали основой для фильмов, телевизионных программ, радиопередач, журналистских очерков.

Но нельзя не обратить внимания и на некоторые особенности современной историографии темы.

Не рассматриваются историками, изучающими российских солдат, негативные явления в жизни армии: мародерство, участие в погромах, хотя ряд авторов упоминают об этих явлениях. Да и дезертирству, которое приобрело значительные масштабы еще до февраля 1917 г., внимания уделяется мало.

Исследователи, как правило, не используют зарубежные исследования (исключение составляют работы В.В. Миронова и, отчасти, А.Б. Асташова). Отчасти это объясняется плохим состоянием библиотек. Даже книгохранилища Москвы и Санкт-Петербурга в последние годы имели проблемы с комплектованием, некоторые важные издания, выпущенные в провинции, в них отсутствуют. Другая проблема — плохая языковая подготовка многих специалистов по российской истории.

Но немалое значение имеет и другое обстоятельство. В ряде упомянутых исследований (А.Б. Асташов, О.С. Поршнева, А.В. Посадский) упор делается на национальные особенности русских солдат-крестьян, при таком подходе сравнение с солдатами других армий и, соответственно, привлечение зарубежных исследований и не представляется важной задачей.

В этом проявляется общий интеллектуальный климат современного российского обществознания. В свое время немалая часть историков, философов, экономистов, социологов была занята преподаванием «идеологических» дисциплин в вузах: история КПСС, марксистская политэкономия, диалектический и исторический материализм, научный ком­мунизм и научный атеизм. Эти курсы были обязательными для всех советских студентов. После перестройки преподаватели переработали свои курсы, современные студенты разных специальностей изучают историю философии, политологию, культурологию, религоведение. Но при этом потребность в идеологизации курса сохраняется, этого ждут и многие студенты. Среди других авторов, широко используемых и цитируемых, — Л.Н. Гумилев, А.С. Ахиезер. При всем различии эти авторы упор делают на своеобразии, «особом пути» России. Такой подход влияет и на исторические работы.

В этой ситуации некоторый оптимизм внушает позитивистская закваска российского исторического образования. Все упомянутые историки — мотивированные исследователи. Сама логика работы с источниками заставит со временем заняться табуированными темами, вынудит рассматривать российскую ситуацию, сравнивая ее с другими странами. Необычайно полезным было бы и издание в России известных зарубежных исследований по истории Первой мировой войны.




  1. Тирант

    Микроистория, повседневность, психологический облик — все это очень важно. Но удручает малое число квалифицированных монографий по событиям войны и биографиям важнейших военачальников. Пермские историки много писали о губернии в годы войны: промышленность, повседневность, политическая жизнь, цензура и т.д.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.