Расстрел царской семьи


Семья Романовых была расстреляна 16 июля 1918 г. в Екатеринбурге. Расстрел царской семьи был утвержден в Москве.

В свое время большевики предполагали организовать над бывшим царем открытый суд. Но обстоятельства лета 1918 г. не благоприятствовали проведению «открытых судов». Большевики стремились во что бы то ни стало удержать власть, над которой нависла реальная опасность.

Через Зиновьева екатеринбургский Уралсовет сообщил в Москву Свердлову и Ленину, что казнь царской семьи не терпит более отлагательств. У Уралсовета положение было критическое — на Екатеринбург наступали войска чехословацкого корпуса и сибирской белой армии.

В Екатеринбург от СНК и ВЦИК была отправлена телеграмма с утверждением решения о казни царской семьи.

В Москву последовала телеграмма об исполнении: «Москва. Секретарю Совнаркома Горбунову обратной проверкой. Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации». Текст этой шифрованной телеграммы захватили белогвардейцы, вступившие в Екатеринбург. Его расшифровал и опубликовал Н. А. Соколов, занимавшийся расследованием обстоятельств гибели царской семьи.

Арест царя последовал за его отречением. Этот арест прошел много стадий — от домашнего ареста в Царском Селе до заточения в Екатеринбурге.

Француз, преподававший языки наследнику, вспоминал: «Поставленный генералом в известность о последних петроградских событиях, Государь поручил ему передать по телефону Родзянко, что он готов на все уступки, если Дума считает, что она в состоянии восстановить порядок в стране. Ответ был: уже поздно. Было ли это так в действительности? Распространение революционного движения ограничивалось Петроградом и ближайшими окрестностями. И несмотря на пропаганду, престиж царя был еще значителен в армии и среди крестьян. Разве недостаточно было дарования конституции и поддержки Думы, чтобы вернуть Николаю II популярность, которой он пользовался в начале войны?

Ответ Думы ставил перед Царем выбор: отречение или попытка идти на Петроград с войсками, которые оставались ему верны; но это была гражданская война в присутствии неприятеля... У Николая II не было колебаний, и утром он передал генералу Родзянко те­леграмму с уведомлением председателя Думы о своем намерении отречься от престола в пользу сына.

Несколько часов спустя он приказал позвать к себе в вагон профессора Федорова и сказал ему:

Сергей Петрович, ответьте мне откровенно, болезнь Алексея излечима?

Профессор Федоров, отдавая себе отчет во всем зна­чении того, что ему предстояло сказать, ответил:

Государь, наука говорит нам, что эта болезнь не­излечима. Бывают, однако, случаи, когда лицо, одержи­мое ею, достигает почтенного возраста. Но Алексей Ни­колаевич, тем не менее, во власти случайностей. Государь грустно опустил голову и прошептал:

Это как раз то, что мне говорила Государыня... Ну, раз это так, раз Алексей не может быть полезен Родине, как я бы того желал, то мы имеем право со­хранить его при себе.

Решение им было принято, и вечером, когда приеха­ли из Петрограда представители Временного правитель­ства и Думы, он передал им акт отречения, составлен­ный им заранее; в нем он отрекался за себя и за своего сына от русского престола в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича. Вот текст этого документа, который своим благородством и го­рячим патриотизмом привел в восхищение даже вра­гов Государя:

АКТ

об отречении Государя Императора Николая II от престола Государства Российского в пользу Великого Князя Михаила Александровича.

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремя­щимся почти три года поработить нашу Родину, Госпо­ду Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волне­ния грозят бедственно отразиться на дальнейшем ве­дении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого наше­го отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша, совместно со славными нашими союзни­ками, сможет окончательно сломить врага. В эти ре­шающие дни в жизни России почли мы долгом совес­ти облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с государственной Думой, признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Не желая расстать­ся с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему Великому Князю Михаилу Алек­сандровичу и благословляем его на вступление на пре­стол Государства Российского. Заповедуем брату на­шему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в за­конодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую прися­гу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех наших верных сыновей Отечества к исполнению своего святого долга перед ним, повиновением Царю в тяже­лую минуту всенародных испытаний помочь Ему, вме­сте с представителями народа, вынести государство Рос­сийское к благу России.

г.Псков, 2 марта

15 час. 3 мин. 1917 года НИКОЛАЙ.

Министр Императорского Двора, генерал-адъютант Граф Фредерике.

На следующий день после отречения Государя Вели­кий Князь Михаил Александрович, по совету всех чле­нов Временного правительства, отрекся в свою очередь и предоставил Учредительному собранию разрешение во­проса о будущем образе правления в России.

Прошло три дня. 21 марта, в 10 часов утра, Ее Ве­личество вызвала меня и сказала, что генерал Корни­лов от имени Временного правительства только что объ­явил ей, что Государь и она арестованы и что все те, кто не желает подвергаться тюремному режиму, долж­ны покинуть дворец до четырех часов. Я ответил, что решил остаться.

Государь возвращается завтра, надо предупредить Алексея, надо все ему сказать... Не сделаете ли вы этого? Я пойду поговорить с дочерьми.

Было заметно, как она страдает при мысли о том, как ей придется взволновать больных Великих Княжон, объ­ясняя им об этом отречении их отца, тем более, что это волнение могло ухудшить состояние их здоровья.

Я подошел к Алексею Николаевичу и сказал ему, что Государь возвращается завтра из Могилева и боль­ше туда не вернется.

Почему?

Потому, что ваш отец не хочет быть больше Вер­ховным Главнокомандующим!

Это известие сильно его огорчило, так как он очень любил ездить в Ставку. Через несколько времени я добавил:

Знайте, Алексей Николаевич, ваш отец не хочет быть больше Императором.

Он удивленно посмотрел на меня, старясь прочесть на моем лице, что произошло.

Зачем? Почему?

Потому, что он очень устал и перенес много тя­желого за последнее время.

Ах, да! Мама мне сказала, что, когда он хотел ехать сюда, его поезд задержали. Но папа лотом опять будет Императором?

Я объяснил ему тогда, что Государь отрекся от пре­стола в пользу Великого Князя Михаила Александро­вича, который в свою очередь уклонился.

Но тогда кто же будет Императором?

Я не знаю, пока никто!

Ни слова о себе, ни намека на свои права наследни­ка. Он сильно покраснел и был взволнован. После не­скольких минут молчания он сказал:

Если нет больше Царя, кто же будет править Россией?

Я объяснил ему, что образовалось Временное Прави­тельство, которое будет заниматься государственными делами до созыва Учредительного собрания, и что то­гда, быть может, его дядя Михаил взойдет на престол. Я еще раз был поражен скромностью этого ребенка.

В 4 часа двери дворца запираются. Мы в заключе­нии! Сводно-гвардейский полк заменен одним из пол­ков царскосельского гарнизона, и солдаты стоят на ча­сах уже не для того, чтобы нас охранять, а с тем, чтобы нас караулить.

22 марта, в 11 часов утра приехал, наконец, Государь в сопровождении гофмаршала князя Долгорукова. Он не­медленно поднялся к детям, где его ожидала Государыня.

После завтрака он зашел к Алексею Николаевичу, где я находился в ту минуту, и разговаривал со мною с обыч­ной простотой и благожелательностью. Но при виде его побледневшего и похудевшего лица было ясно, что он также много перестрадал за время своего отсутствия.

Для них было большим утешением чувствовать се­бя вместе во время такого сурового испытания. Им казалось, что это облегчало их скорбь и что громадная любовь, которую они испытывали друг к другу, давала им достаточно сил, чтобы перенести страдания.

Несмотря на обычное его самообладание, Государю не удавалось скрыть глубокого потрясения, которое он пережил, но он быстро оправился, окруженный лаской своей семьи. Он посвящал ей большую часть своего дня; остальное время он читал или гулял с князем Долгоруковым. Вначале ему было запрещено ходить в парк и предоставлено лишь пользование примыкавшим к дворцу маленьким садом, еще покрытым снегом и окруженным часовыми. Но государь принимал все эти строгости с изумительным спокойствием и величием духа. Ни разу ни слова упрека не слетело с его уст. Дело в том, что одно чувство, более сильное даже, чем семейные связи, преобладало в нем — это была его любовь к Родине. Чувствовалось, что он готов все про­стить тем, кто подвергал его унижению, лишь бы они оказались способными спасти Россию.

Наше царскосельское заточение, казалось, должно бы­ло долго длиться: был поднят вопрос о предстоящей отправке нас в Англию. Но дни проходили, и отъезд наш постоянно откладывался. Дело в том, что Времен­ное правительство было вынуждено считаться с край­ними элементами, и чувствовалось: власть мало-пома­лу ускользает из его рук. Мы были, однако, всего в нескольких часах езды от железной дороги до фин­ляндской границы, и необходимость проезда через Пет­роград была единственным серьезным препятствием. Таким образом, казалось, что, действуя решительно и с соблюдением полной тайны, было бы не так трудно перевезти царскую семью в один из портов Финляндии, а оттуда за границу. Но все боялись ответственности, и никто не решался себя скомпрометировать. Злой рок тяготел над ними!

В конце января 1919 года я получил телеграмму от генерала Жанена, которого знал в Могилеве в бытность его начальником французской военной миссии при Ставке. Он приглашал меня приехать к нему в Омск. Не­сколько дней спустя я покинул Тюмень и 13 февраля приехал во французскую военную миссию при омском правительстве.

Отдавая себе отчет в исторической важности следствия, производившегося с исчезновением царской семьи, и желая знать его результаты, адмирал Колчак поручил в январе генералу Дитрихсу привезти ему в Екатеринбург следственное производство, а также все найденные вещи. 5 февраля он вызвал следователя по особо важным делам Николая Алексеевича Соколова и предложил ему ознакомиться с расследованием. Два дня спустя министр юстиции Старынкевич поручил ему продолжать дело, начатое Сергеевым.

Тут я познакомился с г. Соколовым. С первого нашего свидания я понял, что убеждение его составлено и у него не остается никакой надежды. Что касается меня, то я еще не мог поверить такому ужасу.

Но дети, дети? — кричал я ему.

Дети разделили судьбу родителей. У меня по этому поводу нет и тени сомнения!

Но тела?

Надо искать на поляне — там мы найдем ключ от этой тайны, так как большевики провели там три дня и три ночи не для того, чтобы просто сжечь кое-какую одежду.

Увы, заключения следователя не замедлили найти себе подтверждение в показании одного из главных убийц — Павла Медведева, которого незадолго перед тем взяли в плен в Перми. Ввиду того, что Соколов был в Омске, его допрашивал 25 февраля в Екатеринбурге Сергеев. Он признал совершенно точно, что Государь, Государыня и пять детей, доктор Боткин и трое слуг были убиты в подвальном этаже дома Ипатьева в течение ночи с 16 на 17 июля».

Палачи гордились совершенным убийством.

Эта гордость — отличительная черта советских палачей. Петр Ермаков (участник расстрелов) в 1947 — к 30-летию Октября — написал свою автобиографию, чтобы она жила в памяти потомков, и сдал в архив воспоминания о своих «славных подвигах». (Орфография подлинника в основном сохраняется): «...На меня выпало большое счастье произвести последний пролетарский советский суд над человечеим тираном, коронованным самодержцем, который в свое царствование судил, вешал и расстрелял тысячи людей, за это он должен был нести ответственность перед народом. Я с честью выполнил перед народом и страной свой долг, принял участие в расстреле всей царствующей семьи...»

Из воспоминаний П. Э. Ермакова о расстреле бывшего царя.

«... Итак, Екатеринбургский исполнительный Комитет сделал постановление расстрелять Николая, но почемуто о семье, о их расстреле в постановлении не говорилось, когда позвали меня, то мне сказали: «На твою долю выпало счастье — расстрелять и схоронить так, чтобы никто и никогда их трупы не нашел, под личную ответственность сказали, что мы доверяем, как старому революционеру».

Поручение я принял и сказал, что будет выполнено точно, подготовил место, куда везти и как скрыть, учитывая все обстоятельства важности момента политического.

Когда я доложил Белобородову, что мог выполнить, то он сказал: «Сделай так, чтобы были все расстреляны, мы это решили». Дальше я в рассуждения не вступал, стал выполнять так, как это нужно было.

Получил постановление, 16 июля в 8 часов вечера сам прибыл с двумя товарищами и другим латышом, теперь фамилию не знаю, но который служил у меня в моем отряде в отделе карательном. Прибыл в 10 часов ровно в дом особого назначения, вскоре пришла моя машина малого типа грузовая.

В 11 часов было предложено заключенным Романовым и их близким, с ними сидящим, спуститься в нижний этаж, на предложение сойти к низу были вопросы — для чего? Я сказал, что вас повезут в центр, здесь вас держать больше нельзя, угрожает опасность. Как наши вещи, — спросили. Я сказал — ваши вещи соберем и выдадим на руки, они согласились, сошли к низу, где для них были поставлены стулья вдоль стены.

Хорошо сохранилось в моей памяти, с первого фланга сел Николай, Алексей, Александра, старшая дочь Татьяна, далее доктор Боткин сел, потом фрейлина и дальше остальные. Когда все успокоились, тогда я вышел, сказал шоферу: «действуй», он знал, что надо делать, машина загудела, появились выхлопки.

Все это нужно было для того, чтобы заглушить выстрелы, 'чтобы не было звука слышно на воле.

Все сидящие чего-то ждали. У всех было напряженное состояние, изредка перекидывались словами. Но Александра несколько слов сказала не порусски. Когда все было в порядке, тогда коменданту дома Юровскому дал в кабинет постановление Областного Исполнительного комитета, то он усомнился — почему всех. Но я ему сказал: надо всех и разговаривать нам с вами долго нечего, времени мало, пора приступать. Я спустился книзу совместно с комендантом, надо сказать , что уж заранее было распределено кому и как стрелять, я себе взял самого Николая, Александру, дочь, Алексея, потому что у меня был маузер, им можно было работать. У остальных были наганы. После спуска в нижний этаж мы немного обождали. Потом комендант предложил всем встать, но Алексей сидел на стуле.

Тогда стал читать приговор — постановление, где говорилось: по постановлению Исполнительного коми­тета — расстрелять. Тогда у Николая вырвалась фраза: «Так нас никуда не повезут?» Ждать больше было нельзя, я дал выстрел в него в упор, он сразу упал, но и остальные также. В это время поднялся между ними плач, один другому бросались на шею. Затем дали несколько выстрелов, все упали. Когда я стал осматривать их состояние: которые были еще живы, я давал новый выстрел в них. Николай умер с одной пули, жене дано две, и другим также по несколько пуль.

При проверке пульса, когда уже были мертвы, я дал распоряжение всех вытаскивать через нижний ход в автомобиль и сложить. Так и сделали, всех покрыли брезентом. Когда эта операция была окончена, около часа ночи с 16 на 17 июля 1918 года автомобиль с трупами направился в лес через Верх-Исетск по направлению дороги в Коптяки, где мною было выбрано место для зарытия трупов. Но я заранее учел момент, что зарывать не следует, ибо я не один, а со мной еще есть.

Я вообще мало кому мог доверять это дело, и тем паче, что я отвечал за все, то я заранее решил их жечь. Для этого приготовил серную кислоту и керосин, все было усмотрено. Но не давая никому намека сразу, я сказал: мы их спустим в шахту, и так решили.

Тогда я велел всех раздеть, чтобы одежду сжечь, и так было сделано. Когда стали снимать с них платья, то у самой и дочерей были найдены медальоны, в которых вставлена голова Распутина. Дальше под платьями на теле были особо приспособленные лифчики двойные, подложена внутри материала вата и где были уложены драгоценные камни и прострочены. Это было у самой и у четырех дочерей. Все это было штуками передано члену Урал совета Юровскому. Что там было, я вообще не поинтересовался на месте, ибо было некогда. Одежду тут же сжег. А трупы отнесли около 50 метров и спустили в шахту. Она не была глубокая, около 6 саженей, ибо все эти шахты я хорошо знаю. Для того, чтобы можно было вытащить для дальнейшей операции с ними. Все это я проделал, чтобы скрыть следы от своих лишних присутствующих товарищей.

Когда все это было окончено, то уж был полный рассвет, около 4 часов утра... Это место находилось совсем в стороне дороги около 3 верст.

Когда все уехали, то я остался в лесу, об этом никто не знал. С 17 на 18 июля я снова прибыл в лес, привез веревку, меня спустили в шахту, я стал каждого по отдельности привязывать, по двое ребят стали вытаскивать (эти трупы). Когда всех вытащили, я стал класть на двуколку, отвезти от шахты в сторону, разложили на три группы, облили бензином, а самих (то есть трупы) серной кислотой. Трупы горели до пепла и пепел был зарыт. Все это происходило в 12 часов ночи 17 на 18 июля 1918 года. После всего 18 доложил. На этом заканчиваю все. 29.10.47 года. Ермаков».

В этих воспоминаниях множество фактических ошибок, которые опровергаются показаниями других свидетелей: машина прибыла не в 10, а в полночь. Маузер был не только у Ермакова, но и у Юровского, и т. д. Но все эти детали для Ермакова не важны. Главное — доказать, что он, Ермаков, все сам организовал и всех убил.

Палачи оспаривали право главного «расстрелыцика».

При Хрущеве сын старого большевика Михаила Медведева обратился в ЦК партии с просьбой о помощи, поскольку его отец расстреливал царя.

Медведев-младший просил разрешения сдать в ЦК воспоминания отца об участии в расстреле семьи царя, подарить Никите Сергеевичу «браунинг», из которого убит Николай II и оставить за его матерью право пользоваться «столовой лечебного питания» — закрытым распределителем ЦК. Глава расстрельной команды Юровский в выступлении на совещании старых большевиков говорил: «... Покончив с расстрелом, нужно было переносить трупы, а путь сравнительно длинный, как переносить? Принимать трупы я поручил Михаилу Медведеву, это бывший чекист...»

Воспоминания Михаила Медведева не были напечатаны из-за их «незначительности», пистолет сдан в Музей революции, учитывая заслуги М. А. Медведева перед Советским государством, за его вдовой было оставлено «право пользоваться столовой лечебного питания (филиал № 2)».




  1. Марта

    Интересно, что после Романовых корона досталась английским монархам. Ее украл из Владимирского дворца Альберт Стопфорд, который переоделся в женщину. После чего корона была вывезена за границу.

  2. Андрей

    Какой бы ни была советская власть, хорошей или плохой, но государство и империя, созданная на таких поступках, изначально обречена на провал. Это большое и кровавое пятно в нашей истории и ни чем его, к сожалению, не смыть.

    1. марк

      Расстрел царской семьи-это прямая историческая закономерность. Выхода нет другого. Если бы претенденты на престол не были бы уничтожены, гражданская война продолжалась бы по сей день. И сейчас у наследников чрезмерного капитала огромная вероятность повторить судьбу Римановых. В иерархическом наследовании (к коему относится и капитал) нет ни чего хорошего, так как оно является препятствием для более достойных личностей. Поэтому кто строит свою династию обрекает свой род на погибель.

  3. марк

    Исследует ли социология вероятность того что наследники (прямые и косвенные) чрезмерного капитала повторят судьбу Римановых?

  4. Инна

    Теперь понятно, почему Россия погрязла в нечистотах.

    Прости нас император Российский, что не поддержали тебя и твою семью в это смутное время.

    ЗА ВЕРУ, ЦАРЯ и ОТЕЧЕСТВО!!!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.