Трехсторонние переговоры


Московский съезд еще продолжал работу, когда Гитлер разорвал в клочки и Мюнхенское соглашение, решив вовсе ликвидировать чехословацкое государство. В ночь с 14 на 15 марта 1939 г. он провозгласил независимость Словакии под властью марионеточного правительства, а Богемию и Моравию включил в состав рейха в качестве протектората. Гитлеровские войска вступили в Прагу. То был сигнал к новому ряду агрессий. Неделей позже Германия аннексировала литовский город Клайпеду (Мемель). В апреле Италия оккупировала Албанию. Меньше чем за полгода мюнхенская политика Англии и Франции, неосторожно объявленная началом новой эры мира, потерпела полный провал.

Окончательное уничтожение чехословацкого государства вызвало наконец благотворную реакцию общественности во Франции и, возможно, даже в еще большей мере в Англии. Если Чемберлен и в этом случае склонялся к тому, чтобы предоставить событиям идти своим чередом, то значительная часть прессы, вся оппозиция, одно крыло его партии и даже его собственного кабинета требовали, напротив, энергичного ответа. Французские руководители именно потому, что они во всем следовали за англичанами, тоже добивались от Лондона каких-нибудь заверений. Вырисовывались новые угрозы, на этот раз против Польши и Румынии. Под нажимом всех этих разнообразных факторов Лондон вынужден был возобновить зондаж советских намерений насчет совместных антигитлеровских акций. Такой зондаж был предпринят дважды на протяжении марта. В обоих случаях ответ Москвы был положительным. Литвинов предложил созвать конференцию всех стран, подвергшихся угрозе со стороны Германии: СССР, Великобритании, Франции, Польши, Румынии и Турции. Но английское правительство не воспользовалось благоприятной советской реакцией.

Чемберлен предпочел предпринять иную инициативу, все последствия которой он далеко не в состоянии был предвидеть. 31 марта он объявил в палате общин, что Англия и Франция окажут всяческую помощь Польше в случае, если ее независимость окажется под угрозой и если она примет решение сопротивляться. В самом деле, хотя варшавское правительство пока скрывало всю серьезность конфликта, возникшего в эти месяцы в его отношениях с Берлином, уже можно было предугадать вероятность того, что именно поляки станут очередной жертвой Гитлера. Этот последний требовал, чтобы ему вернули вольный город Данциг и предоставили право экстерриториального транзита через ту полоску польской земли, которая по Версальскому договору отделила Восточную Пруссию от остальной Германии. Он начинал, иными словами, против своего восточного соседа, который испытывал теперь давление и с юга, ту же операцию постепенного расчленения, которая удалась ему с Чехословакией.

Но и новое решение Англии не выдержало проверки историей. Оно положило начало своеобразному периоду политики односторонних гарантий. После того как Италия аннексировала Албанию, аналогичные обязательства были взяты на себя Лондоном по отношению к Румынии, Греции и Турции. Ключевым пунктом оставалась по-прежнему Польша. Трудно было, однако, понять, с помощью каких средств Англия и Франция стали бы бороться за независимость этой страны в случае, если бы Гитлер напал на нее. Здесь заключалась главная слабость британского демарша. Но какой бы ни была неосмотритель­ность правительства Лондона, его шаг все же был не просто ошибкой, а скорее рассчитанным жестом: гарантии Польше призваны были заменить собой союз с СССР, которого требовала английская общественность. Между тем без советского содействия эти гарантии были бы неэффективны. Британская дипломатия обратилась поэтому к Москве с просьбой взять на себя в свою очередь аналогичные односторонние гарантии по отношению ко всем странам, уже ставшим предметом покровительства Лондона.

СССР ответил контрпредложением, которое заслуживает внимания не только в силу той важной роли, какую оно сыграло в событиях 1939 г., но и потому, что в нем содержались уже многие из тех мотивов, которые властно повлияют и на формирование великой антифашистской коалиции во второй мировой войне. Представленные 17 апреля советские предложения сводились, по сути дела, к следующему: СССР, Англия и Франция должны заключить союз с обязательством оказания друг другу помощи в случае, если одна из держав подвергнется агрессии; вместо односторонних гарантий должен быть принят принцип автоматического вступления в действие пакта также в случае на­падения на любую из восточноевропейских стран, граничащих с СССР на всем протяжении от Балтийского до Черного моря; договор должен быть подписан одновременно с военной конвенцией, которая установит формы и размеры взаимной помощи; все три правительства должны принять на себя обязательство не заключать никакого сепаратного мира в случае войны.

В этой советской позиции был один принципиально новый аспект. Как и в предыдущие годы, СССР по-прежнему проявлял готовность к проведению антигитлеровской политики, согласованной с Лондоном и Парижем, но заявлял о своей решимости избегать расплывчатых соглашений, никого ни к чему не обязывавших, либо, пуще того, обязательств, которые могли бы подставить его под удары Германии, не давая гарантии того, что в решающий момент великие державы Запада придут ему на помощь. Иными словами, СССР, как говорили его представители, намерен действовать на условиях равноправия со своими союзниками: обязательства должны быть взаимными и паритетными.

Одно событие было воспринято как сигнал о каких-то переменах в позиции Москвы. В первых числах мая два маленьких сообщения в советских газетах возвестили, что Литвинов оставил свой пост и что Молотов, уже возглавлявший правительство, взял на себя также ру­ководство Наркоминделом. Ни тогда, ни позже в Советском Союзе не было опубликовано каких-либо материалов, способных пролить свет на причины, обусловившие столь важную перемену. Впоследствии за пределами СССР было сказано, что отстранение человека, который на протяжении многих лет был настойчивым поборником коллективной безопасности, следовало воспринимать как прилюдию к новой, пронемецкой ориентации советской дипломатии. По сей день у нас нет до­кументов, подтверждающих правильность такого толкования. Единственное, что сразу же должны были констатировать английские и французские дипломаты в Москве, — это иной тон в разговоре с ними. СССР сделался теперь куда более требовательным: либо союз с серьезными обязательствами и без каких бы то ни было уверток, либо ничего.

Более месяца советское предложение о тройственном союзе не принималось во внимание западными правительствами. Затем из-за твердой советской позиции сначала Париж, потом Лондон решили в конце мая поддержать идею коалиции. Оба правительства представили свой проект договора, куда менее обязывающего, чем советский, то есть не содержащего гарантий автоматического и эффективного при­менения при любой агрессии. На этот раз их представители в Москве услышали от Молотова, что предложенный ими текст своей двусмысленностью вызывает подозрение, что Англия и Франция хотят не заключения пакта, а лишь разговоров вокруг проектов пакта. Тон Мо­лотова был весьма суров: «Возможно, что эти разговоры и нужны Англии и Франции для каких-то целей. Советскому правительству эти цели неизвестны. Оно заинтересовано не в разговорах о пакте, а в организации действенной взаимопомощи СССР, Англии и Фран­ции против агрессии в Европе. Участвовать только в разговорах о пакте, целей которых СССР не знает, Советское правительство не намерено. Такие разговоры английское и французское правительства могут вести с более подходящими, чем СССР, партнерами». Несколько недель спустя та же самая позиция была высказана Лондону и Парижу в чуть смягченных выражениях Ждановым, то есть другим представителем высшего советского руководства, на этот раз публично, со страниц «Правды».

Начались переговоры. Их история также рассказана уже не один раз. Нет нужды поэтому восстанавливать их перипетии во всех разочаровывающих подробностях. Они медленно тянулись на протяжении двух с половиной месяцев без каких-либо существенных достижений, между тем как германско-польский конфликт придвигался все ближе. Согласие, в частности, так и не было достигнуто по двум пунктам, рассматривавшимся советской стороной как абсолютно необходи­мые. Речь шла о требовании подписать одновременно с договором также военную конвенцию, без которой он оставался бы неэффективным, как это уже произошло с франко-советским пактом в случае с Чехословакией. Вторым требованием было распространение гарантий на малые Прибалтийские республики в случае прямой или косвенной агрессии против них (отказ от их включения в договор рассматривался Москвой как подлинная провокация, почти что указание Гитлеру того пути, идя по которому он может безнаказанно напасть на СССР ). В системе обороны не должно оставаться «целей», говорили советские представители.

Настороженность Москвы усугублялась тем, что вести переговоры с Советским правительством были уполномочены английские и французские дипломаты весьма скромного ранга, а также тем, что эти вечно сомневающиеся, как Гамлет, собеседники действовали в высшей степени медлительно. Отсутствие серьезного подхода двух западных столиц к выработке пакта особенно рельефно проявилось в августе, когда по предложению советской стороны в Москве открылись переговоры между военными делегациями трех стран: западные представители не были готовы даже к ответу на самоочевидный вопрос Ворошилова, будет ли разрешен советским войскам в случае начала военных действий проход через Польшу для вступления в соприкосновение с немецкой армией .

Но все же не разногласия по отдельным вопросам обусловили провал переговоров: их участь была предрешена отсутствием политического стремления двух западных столиц заключить пакт того типа, который предлагал СССР. В своем кругу Чемберлен не скрывал надежды на то, что дело не дойдет до подписания договора. Как всегда подозревали советские деятели и как подтвердили потом документы, английская дипломатия намерена была прежде всего воспользоваться угрозой союза с СССР для того, чтобы сдержать гитлеровские притязания и создать тем самым предпосылки того общего англо-германского соглашения, которого Чемберлен уже домогался в Мюнхене. Летом 1939 г. Чемберлен через, своего главного советника Хораса Вильсона переслал по конфиденциальным каналам в Берлин свое послание, содержавшее это предложение. При этом делался намек на возможность некоторых уступок за счет Польши. Более непосредственно ощущая угрозу, французы выражали и большую склонность к заключению договора с СССР, но практически так и не в состоянии были изменить позицию англичан. Наконец, образованию коалиции препятствовали все эти государства и псевдо-государства Восточной Европы; особенно пагубным было поведение польского правительства, которое даже в преддверии катастрофы не только отказалось от предоставления советским войскам права на проход через польскую территорию, но и воспротивилось любому союзу с Москвой. Лондон и Париж в свою очередь, вместо того чтобы использовать имевшиеся у них возможности и оказать давление на Варшаву и другие восточноевропейские столицы, прикрылись этим отказом, как щитом.

Часть западной историографии впоследствии пыталась доказать, что и советская сторона на переговорах вела себя неискренно. Однако ничего, кроме суда над намерениями, эти попытки не дали. Документы, обнародованные до сего дня, не дают возможности доказать подобное обвинение. Советские руководители были неизменно категоричны в постановке своей альтернативы: либо действительно надежные взаимные гарантии, либо никакого союза. Нет, однако, ни малейших оснований утверждать, что в случае согласия англичан и французов на тот вариант договора, который предлагала советская сторона и который диктовался, видимо, самой надвигавшейся угрозой, Советский Союз не подписал бы его. В каждый момент переговоров Москва оперативно отвечала на все предложения партнеров, как бы подчеркивая, что нельзя терять времени. Подсчитано, что из 75 дней переговоров лишь 16 ушли на подготовку и ожидание различных советских ответов, между тем как ожидание англо-французских ответов заняло в общей сложности целых 59 дней. Остается заключить, что советские участники переговоров либо были искренни, либо были превосходными дипломатами.

Правдой является то, что московские руководители неизменно питали крайне мало доверия к своим собеседникам. В то время как шли переговоры, Молотов писал советскому послу в Лондоне: «Видимо, толку от всех этих бесконечных переговоров не будет. Тогда пусть пеняют на себя». Трудно, впрочем, представить себе, каким образом его позиция могла бы быть иной после Мюнхена. В этом свете более понятным становится и стремление Сталина не закрывать дверь и перед другими гипотезами. Как мы видели, англичане ведь тоже не переставали с величайшим упорством искать иных решений. Но иных возможных путей у Москвы было не так уж много. Один из них, по всей видимости наиболее трудный, вел к соглашению с Германией, несмот­ря на преграду в виде противостояния двух правительств по всем пунктам на протяжении предыдущих лет.




  1. Schwätzer

    В 1939 году ощущение большой войны стало вполне явственным. СССР лихорадочно искал единомышленников и делал интересные предложения потенциальным жертвам агрессии Гитлера. Но обрести союзников в предвоенное лето не удалось и пришлось договариваться с Гитлером.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.