СССР нужно время


Бремя напряженного комплекса усилий, которое советское общество несло на себе с 1 сентября 1939 г. до немецкой агрессии, один из западных авторов назвал «бегом наперегонки со временем». Это точная формулировка. Начиная с войны с Финляндией, гонка стала драматической, лихорадочной, но началась она раньше, когда разразилась мировая война и СССР лишь в последний миг удалось остаться в стороне от нее. Война застала Советский Союз за выполне­нием третьего пятилетнего плана, который — по крайней мере теоретически — вступил в силу в январе 1938 г. Этот план с момента первого упоминания о нем на XVIII съезде ВКП (б) и далее с течением времени все более испытывал на себе влияние требований, связанных с укреплением обороноспособности страны. При его оценке поэтому нельзя абстрагироваться от значения этого фактора, хотя на основа­нии тех данных, которые имеются в распоряжении исследователей, отнюдь не легко определить его весомость и рост из года в год. В то же время специфика советской экономики этого периода не может быть просто сведена к последствиям растущего удельного веса оборонного фактора. В этой специфике отражаются некоторые типичные сталинские концепции либо традиционные для советских коммунистов приемы действия, сложившиеся на основе их опыта; а многое из этой специфики сохранится еще и долгое время после войны.

Отброшена была, например, попытка ликвидировать отставание легкой промышленности, о чем, напротив, говорилось как об императивном требовании в период утверждения второго пятилетнего плана. В третьей пятилетке вновь подтверждалось, что абсолютный приоритет принадлежит тяжелой индустрии. В этом отражался, среди прочего, рост запросов армии. Но то была не единственная причина произведенной перемены. Сталин и Молотов в своих докладах на XVIII съезде ни разу прямо не сослались на эти запросы. Мало того, решение отдать предпочтение тяжелой промышленности связывалось ими с так называемой основной экономической задачей СССР, поставленной на несколько пятилеток вперед: «догнать и перегнать» главные капиталистические страны по производству на душу населения. Сталин при этом ясно сказал, что для этого требуется «готовность пойти на жертвы». Не менее сталинским по своему характеру было другое решение — уже упоминавшееся выше и тоже выдвинутое на XVIII съезде — ограничить тенденцию колхозников уделять слишком много времени своему маленькому личному хозяйству. Приоритеты третьего пятилетнего плана отражали, таким образом, прежде всего господство сталинских концепций.

Если теперь перейти к анализу выполнения плана, то более всего обращает на себя внимание то, с каким огромным трудом страна справлялась с его заданиями. Самые последние советские статистические подсчеты утверждают, что за трехлетие 1938—1940 гг. выпуск промышленной продукции увеличился на 45 % при запланированном на всю пятилетку росте на 92 %13. Более полных данных, которые бы позволяли подтвердить или опровергнуть эти подсчеты, не сущест­вует. Можно тем не менее обратиться к абсолютным показателям производства таких важнейших видов продукции, как сталь, цемент, нефть, уголь, электроэнергия, строительные материалы. Эти цифры далеко не подтверждают вышеприведенный итоговый процент: они свидетельствуют о куда более скромном увеличении либо даже о на­стоящем застое производства. Единственным исключением, судя по официальным данным, в этом случае с трудом поддающимся проверке, была машиностроительная промышленность, продукция которой выросла на 76 %, то есть увеличивалась именно теми темпами, какие изначально предусматривались планом (выпуск продукции оборонного назначения внутри этого подразделения вырос в 2,3 раза) . Общее впечатление, следовательно, таково, что производство весьма отставало от установленных планом уровней .

Был ли то результат усилий, направленных на укрепление обороноспособности страны и требовавших, помимо всего прочего, срочного формирования стратегических запасов? Разумеется, такие усилия могли способствовать общему замедлению развития, но их одних недостаточно для исчерпывающего объяснения этого замедления. В самом деле, кризис переживали, в частности, и те отрасли, которые являлись жизненно важными именно для подготовки страны к войне, такие как металлургия, которая была едва ли не главным предметом гордости и забот советской промышленности в предыдущие пятилетки. В 1937—1940 гг. выпуск металлургической продукции сохранялся почти на Одном и том же уровне, а в 1939 г. даже претерпел некоторое сокращение; при этом наряду с количественными ухудшились и качественные показатели . В химической промышленности, которая по проектам должна была стать головной отраслью третьей пятилетки и важность которой для оборонных целей трудно переоценить, были отмечены скудные успехи. Производство цемента, необходимого для возведения намеченных оборонительных сооружений на границах, претерпело даже сокращение.

С другой стороны, многочисленные признаки указывают на то, что основные причины, обусловившие это кризисное состояние советской экономики накануне войны, восходят к репрессиям 1937—1938 гг. Сама советская статистика отмечает, что в 1937 г. темпы роста промышленности понизились в два раза. К тому же совпадает мнение ряда советских историков, которые, пытаясь объяснить отставание как промышленности, так и транспорта в описываемый период, единодушно намекают именно на эту причину, хотя и стараются делать это без излишней настойчивости . Писатель, имевший доступ к служебным документам той поры, свидетельствует: «В промышленности и на транспорте продолжалась еще (дело происходит в 1940 г. — Дж. Б.) фаза тяжелого расстройства, дезорганизации, причиненных арестами только что минувших лет... об этом, впрочем, лучше было не говорить».

Следует добавить, что все те трудности и проблемы, существова­ние которых на процессах и в прессе 1937—1938 гг. приписывалось «вредительству», не только не были устранены, но и напоминали о себе с еще большей остротой. Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать документы той поры, красноречивые даже при всех их недомолвках: в качестве характерных укажем те трудности, на которые наталкивалась добыча угля в Донбассе. Показательно также возобновление тенденции к распылению капиталовложений по многим объектам: число незаконченных строек, небольшое в годы второй пятилетки, вновь стало стремительно расти .

В обстановке подобных экономических трудностей и приходилось советским людям вести ускоренную подготовку своей страны к грядущему испытанию войной. Нельзя сказать, чтобы для достижения этой цели делалось мало или недостаточно энергично. Совсем наоборот. Удельный вес расходов на оборону в государственном бюджете, равный 12,7 % в годы второй пятилетки, повысился в третьей пятилетке до 25,4 %; по отдельным годам военные ассигнования росли следующим образом: 25,6 % в 1939 г., 32,6—в 1940-м и 43,4 % в 1941 г.23 В сентябре 1939 г. была введена всеобщая воинская обязанность: численность советских вооруженных сил выросла с 1433 тыс. человек в 1937 г. до 4207 тыс. к 1 января 1941 г. и превысила 5 млн. в июне этого года . Производство вооружений расширялось и ускорялось. Особое развитие получила одна из тех инициатив, всю дальновидность которых можно будет оценить лишь позже. Во второй половине 30-х гг. советская оборонная промышленность размещалась еще большей частью вдоль оси, проходившей от Ленинграда через Центральный район к Харькову и Днепропетровску в восточной части Украины. Теперь началось ускоренное сооружение заводов-близнецов в восточных районах: в Поволжье, на Урале, в Сибири. Этим стремились уберечь оборонную промышленность от возможных ударов вражеской авиации . Как выяснится позже, опасаться следовало не только одной авиации.

Советский историк Медведев упрекнул Сталина и других советских руководителей, что они планировали завершить подготовку обороны страны лишь на конец 1942 г. То, что советские руководители думали тогда именно об этом сроке, подтверждается и другими источниками. Убедительными вместе с тем выглядят по этому специфическому пункту объяснения, которые дает в своих мемуарах маршал Жуков. Он пишет, что в тех условиях физически невозмож­но было сделать больше того, что делалось, не переводя всю экономику страны на военные рельсы, с теми серьезными последствиями, какие повлек бы за собой этой шаг. Изучение имеющихся документов не дает оснований утверждать, что в период с 1939 по 1941 г. имелась возможность действовать быстрее, чем действовали участники этой гонки, по крайней мере в тех пределах, которые могли реально повлиять на ход последующих событий. Корень зла и в этом случае следует искать в другом.

Самые различные свидетельства сходятся на том, что в середине 30-х гг. (точнее, в 1936 г.) вооружение и тактико-стратегические концепции Красной Армии, оснащавшейся по мере успехов индустриализации, соответствовали самым передовым представлениям в этой области, какие только существовали в тогдашнем мире. Самолеты, которые посылались в первое время Испанской республике, победоносно выдерживали противоборство с немецкими машинами, на которых летали фашисты. То же можно сказать о танках. Благодаря творческой мысли Тухачевского советская военная теория верно предугадала новые характерные черты современной войны с широким применением техники: СССР первым приступил к формированию мотомеханизированных корпусов. Экспериментальные радарные установки были созданы советскими специалистами и начали использоваться в армии раньше, чем в Америке и Англии.

Во всех этих областях Советские Вооруженные Силы три года спустя сильно отстали. Немецкие «мессершмитты» и «юнкерсы» явно превосходили теперь советские самолеты, оставшиеся теми же самыми. Аналогичную ситуацию можно было констатировать и в танковом деле. Мотомеханизированные корпуса были расформированы. Танкам, как и авиации, отводилась лишь задача тактической поддержки. Работы над радаром были заморожены. Сами уроки испанской войны были истолкованы неверно. В конце 1939 г. контраст между немецким «блицкригом» в Польше и затяжной советской кампанией в Финляндии со всей очевидностью поставил московских руководителей перед лицом тревожной действительности. Специальная комиссия во главе со Ждановым и Вознесенским не смогла сделать ничего иного, как констатировать непредвиденное отставание «в разработке вопросов оперативного использования войск в современной войне», а также «в ряде вопросов подготовки армии к войне».

Для подобного положения нельзя найти убедительного объясне­ния, если не вспомнить об опустошениях, оставленных сталинскими репрессиями в рядах военачальников, научных исследователей, руководителей народного хозяйства. Например, что касается упомянутого выше радара, который во время войны СССР пришлось покупать у англичан и американцев, причина была установлена точно: изобретатель находился в тюрьме. Да и во всех остальных случаях трудно не усмотреть подобной связи: годы отставания в точности совпадают с годами, когда прямые и косвенные последствия репрессий дали знать о себе с наибольшей силой. Это были, помимо всего прочего, годы чрезвычайно интенсивного развития военной техники повсюду в мире. Сама комиссия Жданова — Вознесенского вынуждена была указать среди причин советской неподготовленности к войне «наличие молодых и недостаточно опытных кадров» .

Задыхаясь от спешки и напряжения, вызванных ростом внешних опасностей, советские люди продемонстрировали в предвоенные месяцы, даже в тех труднейших условиях, в которые они были поставлены, свою способность к свершениям, достойным восхищения. Довольно обширная ныне мемуарная литература, принадлежащая перу непосредственных участников этой ускоренной подготовки, весьма поучительна на этот счет. Именно в этот период — с конца 1939 г. до лета 1941 г. — были созданы многочисленные образцы простой в обращении и высокоэффективной военной техники, зачастую превосходившие соответствующие немецкие модели и оказавшиеся такими нужными в ходе войны. К этому времени относится создание истребителей Яковлева и Микояна, новых самолетов Туполева и Ильюшина, пикирующих бомбардировщиков Петлякова, знаменитых танков KB и Т-34, прекрасного автомата Шпагина, некоторых усовершенствованных типов минометов и другой военной техники, не говоря уже о прославленных «катюшах» — новейшей реактивной артил­лерии. Налажено было даже серийное производство этих образцов (за исключением «катюш»). Именно в 1939—1941 гг. было построено много авиационных заводов. Потребовались чудеса самоотверженности, преданности своему делу и обществу, чтобы добиться этих результатов. К сожалению, в июне 1941 г., к моменту гитлеровского нападения, массовое производство новых видов вооружений только еще начиналось 2. Вот тогда-то и сказалась вся тяжесть трех потерянных лет.

Не свободны были от ошибок и решения, принимавшиеся в этот период, как это явствует, по крайней мере, из самокритичных оценок, высказанных рядом непосредственных участников событий. Были ошибки, объяснявшиеся неопытностью одних и страхом других перед необходимостью принимать ответственные решения, страхом, кото­рый питали именно трагические обстоятельства 1937—1938 гг. Были ошибки, обусловленные методами руководства, к которым прибегали иные из деятелей нового сталинского призыва. Единодушными были много лет спустя крайне отрицательные отзывы о таких некомпетентных работниках и интригах, как новый начальник Главного политического управления армии Мехлис, который насаждал повсюду атмосферу инквизиторской подозрительности; или о начальнике артиллерии маршале Кулике, авторе некоторых необдуманных решений, например о прекращении производства 76-миллиметровой пушки — одного из наиболее эффективных орудий, состоявших на вооруже­нии армии. Делались, наконец, ошибки просто потому, что люди не могут не ошибаться. Наиболее характерной чертой периода было, во всяком случае, не это. Главным было то, что концентрированные усилия по подготовке к войне были в целом высокоположительным явлением и приносили блестящие результаты: они позволили закрыть наиболее опасные бреши и сыграли решающую роль в создании предпосылок для последующих побед советского оружия.

Подлинное возобновление роста промышленности, в том числе и в наиболее кризисных отраслях, вроде черной металлургии, было отмечено к концу 1940 г... Благотворное воздействие этого обстоятельства почувствовала на себе и оборонная промышленность. В феврале 1941 г. в Москве собралась XVIII партконференция. Она была цели­ком посвящена вопросам развития промышленности, которые были основой содержания обоих докладов — Маленкова и Вознесенского. Для осуществления новых программ снова требовалось максимальное напряжение сил всего общества. Не удивительно поэтому, что для решения соответствующих проблем было и на этот раз необходимо обратиться к методам, уже опробованным на протяжении истории СССР, — угроза извне давала им как бы дополнительное оправдание.

Произошел возврат к некоторым формам милитаризации труда. Уже в конце 1938 г., после настойчивой кампании в печати и на собраниях, для обеспечения строгой дисциплины на предприятиях и в учреждениях были введены весьма строгие правила. Для каждого работника была заведена трудовая книжка, в которой регистрировались сведения о найме, увольнениях и причинах, их обусловивших. За 20-минутное опоздание накладывался крупный штраф; после трехкратного опоздания в течение одного месяца работник подлежал увольнению и подвергался суровым судебным санкциям. Еще более драконовские законы были приняты в июне 1940 г., после финской войны и капитуляции Франции на западе. Рабочий день был продлен с семи до восьми часов, а рабочая неделя вновь стала семидневной (шесть рабочих дней и один выходной). Никто не имел права отказываться от сверхурочных. Под угрозой тюремного заключения никто не имел права переходить с одного места работы на другое без официального разрешения дирекции предприятия. Вместе с тем несколько месяцев спустя промышленные наркоматы получили право своей властью перемещать инженерно-технических работников, административный персонал и квалифицированных рабочих с одного предприятия на другое, в том числе и в другие районы страны, причем соответствующий работник не имел права отказаться от выполнения этого приказа.

В октябре 1940 г. для вербовки рабочей силы была учреждена система трудовых резервов. Уже в самом названии слышался отзвук военной терминологии. Указ уполномочивал правительство ежегодно мобилизовывать от 800 тыс. до 1 млн. юношей и девушек для обучения их в специальных ремесленных училищах промышленным профессиям: постоянные квоты устанавливались для каждого города и каждого колхоза. Обучение длилось полгода для наиболее простых профессий и два года — для более специализированных работ. Ученики содержались целиком за счет государства. Взамен они должны были отработать в обязательном порядке 4 года там, куда их направляли по распределению. Распределением же резервов занималось правительство. Как и в военных частях, в училищах имелся заместитель директора по политической части, обязанностью которого было идеологическое воспитание будущих рабочих. Сразу же было создано около 2 тыс. таких училищ; некоторые с ускоренным — под давлением обстоятельств — курсом обучения. Первый выпуск трудовых резервов состоялся в мае — июне 1941 г. и насчитывал 439 тыс. моло­дых рабочих. Широкое развитие система получит позже, в военные и послевоенные годы.

Другим, тоже не новым методом было распространение прямой партийной ответственности за руководство хозяйственной работой. Во время индустриализации, как мы уже видели, хозяйственная функция всех партийных органов получала все большее развитие за счет их собственно политических прерогатив. Начало этого процесса, как известно, восходило к давним временам; после репрессий и в еще большей мере в непосредственно предвоенные месяцы он достиг высшего развития. В ходе подготовки к высшим партийным форумам — XVIII съезду в марте 1939 г. и XVIII партконференции в феврале 1941 г. — обычную политическую дискуссию полностью вытеснила волна производственного рвения. В первичных партийных организациях не обсуждали политику партии, а брали обязательства улучшить работу предприятия. Обещания увеличить выпуск продукции изображались как «подарки», которые рабочие того или иного предприятия делают партии, партийному съезду. Наконец, в связи со съездом было организовано специальное соревнование между различными производственными коллективами. На эти же, а не на политические темы шел в основном разговор и на партийных форумах, как центральных, так и местных.

Упраздненные в марте 1939 г. промышленные отделы партийных комитетов были восстановлены несколько месяцев спустя. В сентябре 1940 г. первым секретарям этих производственно-отраслевых отделов было дано указание «повернуть внимание... в сторону работы промышленности и железнодорожного транспорта». Примером, впрочем, служило само высшее руководство. Как явствует из многочисленных мемуаров, Сталин в тот период лично и повседневно руководил осуществлением программы вооружений. Почти ежедневно у него бывал новый министр авиационной промышленности Шахурин . Все наиболее важные решения принимались им самим, что было не Лишено серьезных неудобств, ибо его суждения обжалованию не подлежали и очень немного находилось людей, осмеливавшихся выдвигать доводы в пользу иных решении (это пытался делать, например, опытный нарком вооружений Ванников, но в июне 1941 г. он был арестован; его пришлось выпустить и вернуть на прежний пост месяц спустя, когда война была уже в разгаре).

Как бы то ни было, секретари периферийных партийных комитетов также обязаны были заниматься теми же вопросами, включая и собственно оборонные, правда, лишь в чисто исполнительном плане. Наиболее прямо эти директивы были сформулированы XVIII парт­конференцией (февраль 1941 г.), которая вменяла в обязанность секретарям по промышленности и транспорту «хорошо знать, что делается на предприятиях, регулярно бывать на них». Секретари, говорилось далее в решении конференции, «должны быть лично связаны как с работниками предприятий, так и с соответствующими наркоматами, должны помогать им в выполнении планов и решений партии по промышленности и транспорту, систематически проверять исполнение этих решений, вскрывать недостатки в работе предприятий и добиваться ликвидации этих недостатков».

Вновь подтвержден был также принцип единоначалия. В особенности это касалось армии, поскольку война с Финляндией показала, насколько необходимо восстановить авторитет командиров, подорванный, в частности, волной репрессий в вооруженных силах. Должность политического комиссара, вновь введенная в 1937 г., была опять упразднена в 1940 г.: вместо нее появилась должность заместителя командира по политической части, полностью подчиненного, впрочем, соответствующему начальнику. Этот последний, кстати говоря, особенно на высших ступенях военной иерархии, практически сам являлся членом партии, хотя во многих случаях, быть может, совсем недавно принятым. В том же 1940 г. были наконец вновь введены звания генерала и адмирала, упраздненные в годы революции (соответствующие ранги были восстановлены раньше). Под командованием этих военачальников формировались новые части: началась, в частности, реконструкция тех мотомеханизированных корпусов, которые были распущены несколькими годами ранее. Все это происходило, когда война уже была у порога.

Итак, что же представлял собой Советский Союз в то время, когда наступал час самого ужасного испытания? Экзамен на полях сражений, которому суждено было вот-вот начаться, сыграл слишком важную роль в формировании того облика СССР, какой известен нынешним поколениям, чтобы можно было исключить его из сово­купного итога пройденного страной исторического пути. Поэтому 22 июня 1941 г. было своего рода водоразделом в развитии страны. В заключение напомним некоторые основные характерные особенности СССР того переломного момента, как они представляются взору наблюдателя.

Страна сильно отличалась от той, которая вступала в первую мировую войну под обветшавшей властью царей. В 1941 г. ее территория вновь стала примерно такой же, какой была в дореволюционную эпоху, и уже немногим отличалась от той, какой стала после войны. Границы, правда, были несколько иными: они будут изменены впоследствии. Площадь же мало отличалась и от прошлой, и от будущей — 22,1 млн. кв. км. До сентября 1939 г. она равнялась 21,7 млн. кв. км; прирост произошел за счет недавних территориальных приобретений.

Весьма сложным выглядело политико-административное деление СССР. В него входило 16 государственных формирований первого ранга, или союзных республик: Российская (представляющая в свою очередь федеративное объединение), Украинская, Белорусская, Грузинская, Армянская, Азербайджанская, Казахская, Узбекская, Таджикская, Туркменская. Киргизская, Молдавская, Литовская, Латвийская, Эстонская и Карело-Финская, образованная на террито­риях, только что отторгнутых у Финляндии. Затем шли 20 автоном­ных республик, из которых 16 — в РСФСР, 2 — в Грузии и по одной — в Узбекистане и Азербайджане. В стране было 105 областей и краев, подразделявшихся в свою очередь на 4007 районов. Не­которые из районов, населенные небольшими этническими группами, носили название национальных округов.

У читателя, знакомого с предыдущими частями нашей книги, подобная пестрота административного устройства не может, однако, вызвать мысли о большой разнородности или раздробленности. Администрация повсеместно была единообразной и централизованной и основывалась на иерархической субординации каждого периферийного органа власти вышестоящему при сохранении каждым преиму­щественно исполнительных функций и ответственности за свою деятельность скорее перед центром, нежели перед теми выборными органами (Советами), представителями которых они теоретически являлись. Это относилось ко всем органам такого рода, вплоть до Верховного Совета, высшей законодательной ассамблеи СССР, кот­рая собиралась лишь два-три раза в год на кратчайшие сессии обычно для того, чтобы единогласно одобрить решения и установки, уже принятые в ином месте. Подлинным костяком этого аппарата власти была партия с соответствующей иерархией комитетов и секретарей — истинный несущий каркас нового могущества Советского государства.

По оценке 1941 г., в стране насчитывалось 190 млн. человек, то есть примерно на 20 млн. больше, чем до революции. Прирост сверх 170 млн., зафиксированных переписью 1939 г., следует отнести за счет населения недавно присоединенных областей. Больше половины населения проживало на территории РСФСР42. На втором по численности месте стояла Украина. Собственно русские составляли около половины всего советского населения (в 1939 г., до территориальных приобретений, — 58,4 %).

По сравнению с царской империей население было более однородным. Классовые и национальные различия были сильно сглажены. Это не значит, что определенные категории не пользовались привилегиями по сравнению с другими. Но не это было наиболее примечательным и характерным. Благодаря распространению образования, промышленному развитию, единообразию производственных укладов и форм правления различия между русским и киргизом, например, стали неизмеримо меньше, чем четверть века назад. То же можно сказать и о различиях между разными социальными слоями.

Самая радикальная перемена заключалась в новой экономической мощи страны. Конечно, Сталин и Молотов были правы, когда подчеркивали, что СССР еще далеко не достиг уровня экономического развития Германии или Великобритании, не говоря уже о Соединенных Штатах. Но верным было и то, что промышленное производство выросло в 8,5 раза (почти в 12 раз, если взять только крупную промышленность) по сравнению с 1913 г., кануном первой мировой войны. Эти данные можно было оспаривать, что и делалось, с точки зрения точности статистических подсчетов, но их подлинный смысл не меняется и после самого критического анализа: индустриализация была реальностью; она обеспечила стране новое могущество и преобразовала образ жизни и условия труда десятков миллионов человек. Куда менее радужную картину являло собой сельское хозяйство, где производство топталось на дореволюционном уровне, а в некото­рых отраслях — например, животноводстве — даже не достигало его.

В СССР имелось 90 городов с населением свыше 100 тыс. человек (в 1926 г. — лишь 31, включая новоприобретенные территории). Во многих случаях их развитие было хаотичным, но все же в нравах, обычаях, в «человеческом пейзаже» страны они представляли собой нечто совершенно новое. Символом такого развития была Москва — эта бывшая «большая деревня», которая ныне насчитывала более 4 млн. жителей и которая окончательно затмила Ленинград не только как столица, центр политической и культурной жизни страны, но и как самый крупный город государства. Ее новые дворцы, выросшие в центре, на месте домишек старых снесенных кварталов, ее парк культуры, ее роскошные станции первых двух построенных и других еще только строящихся линий метрополитена, которые послужат бомбоубежищами во время войны, — все то, что было сооружено и воздвигнуто по Генеральному плану реконструкции, принятому в 1935 г., призвано было служить образцом для других советских городов. Это были, в сущности, единственные декоративные элементы, предназначенные разнообразить стиль жизни, продолжавшей оставаться суровой и аскетической, несмотря на рост благосостояния в 1932—1040 гг.; в этот период он шел непрерывно и, пожалуй, несколько ускоренно в годы репрессий.

Общественной была любая хозяйственная деятельность, общественным достоянием — все богатство. И все же спорным — и оспариваемым — оставался социалистический характер этого общества, несмотря на то что провозглашение его Сталиным не допускало даже тени сомнения на сей счет. Трудно сказать, многие ли из тех, кто в 1917 г. пошел на штурм старых порядков, смогли бы узнать в этом обществе тот идеал, который воодушевил их на дерзкую революционную атаку. Большинство их исчезло на протяжении этой четверти века, заполненной непрерывной борьбой. Наряду с несомненными достижениями у этого нового общества имелись такие авторитарные, казарменные, полицейские черты, которые не могли не претить человеку социалистических убеждений. Вместе с тем колоссальные национальные задачи — индустриализация, просвещение — были поставлены и решены.

Советский опыт, кто бы и что бы о нем ни говорил, продолжал представлять собой нечто совершенно небывалое в мировой истории. В этой его необычности заключался один из главных факторов идейной притягательности СССР, один из главных побудительных мотивов борьбы и надежд для людей внутри и за его пределами. Это правда, что в ближайшие несколько месяцев после заключения договора с нацистской Германией степень советского магнетизма упала, пожалуй, до самого низкого уровня. Его продолжали ревниво и фанатично отстаивать лишь группы коммунистов, большей частью изолированные и подвергавшиеся преследованиям. Но потенциальная притягательность советского опыта не исчезла; она сохранилась и в наступившие затем трудные годы обнаружила всю свою огромную ценность.

Во имя этой революционной самобытности советской истории даже Троцкий, самый непреклонный обвинитель сталинской власти, вплоть до своего последнего часа продолжал доказывать, что по характеру своему СССР является «рабочим государством» и что его при любых обстоятельствах нужно защищать от капиталистических врагов. Он продолжал проповедовать это и после соглашения между Берлином и Москвой, то есть на протяжении последних месяцев перед собственной гибелью, полемизируя с некоторыми своими сторонниками, считавшими, что Советский Союз окончательно потерян для дела социализма. Он делал это, невзирая на то что все друзья СССР считали своим долгом обрушивать на него самые порочащие обвинения. Подобная его позиция была продиктована не просто привязанностью к тому революционному делу, которое продолжало сосставлять существо его жизни. Скорее, здесь сказывалась присущая каждому марксисту неистребимая вера в освободительную историческую миссию рабочего класса. В СССР, считал Троцкий, эта миссия в конечном счете возьмет верх над перерождением сталинского режима.

В своем последнем послании Бухарин написал: «Если я не раз ошибался в методах построения социализма, то пусть потомки судят меня за это не более сурово, чем Владимир Ильич. Ведь это впервые мы вместе пошли к единой цели по еще не хоженному пути». На этот мотив — нехоженность пути, которым пошли советские народы, — не раз ссылались и в СССР, и за его пределами для объясне­ния особенностей (в том числе и самых трагических) этого первого опыта строительства социализма. Вряд ли такое объяснение можно принять за верный критерий исторического исследования, особенно если к нему прибегают, что нередко случается, как к оправданию, позволяющему просто перевернуть страницу, не затрагивая тех многочисленных проблем, которые ставит советская история. Эта оговорка вместе с тем не умаляет верности замечания Бухарина: путь, по которому пошли советские люди, действительно представлял собой маршрут по бездорожью, где никогда никто не ходил раньше.

Именно поэтому наиболее творческими моментами советской истории, если говорить о существе дела, а не о внешнем проявлении, были не те моменты, когда единообразие мнений выступало как навязанная обязанность, а, наоборот, те, когда так или иначе находили выход борьба идей, сопоставление разных и порой противоречащих друг другу проектов, наконец, политические конфликты, пусть даже приглушенные и подспудные, как в 1933—1934 гг. В равной мере это относится и к периоду сразу после гражданской войны, и к 20-м гг., когда были выбраны пути дальнейшего развития, и даже ко времени тяжкого кризиса, последовавшего за первой пятилеткой. Но в любом случае впоследствии, в фазе исполнения, верх брало единоначалие, и результатом становилось проведение единой воли, осуществлявшееся деспотическими методами.

«Тяжел и невероятно труден» был этот путь, по оценке, выска­занной Хрущевым многие годы спустя. Свое продвижение вперед страна оплатила кровопролитной борьбой и жесточайшими лишениями. И все же на рубеже 30—40-х гг. все то, что было достигнуто, вновь оказалось под вопросом. Каким бы тернистым ни был пройденный путь, самое суровое испытание было еще впереди. Для советского народа в этом испытании решался вопрос жизни или смерти.




  1. Еременко

    Дефицит времени обычное дело не только для предвоенного СССР, хотя здесь есть свои нюансы. В конце 1938 года войска Красной Армии готовы были вступить в вооруженный конфликт с вермахтом из-за Чехословакии, но этот шаг был возможен с одобрения ведущих стран Европы, а их занимали противоположные идеи.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.