Советско-германский пакт


О переговорах между Москвой и Берлином также много писалось; тщательному изучению подверглись все имеющиеся в распоряжении исследователей документы. Весной с той и другой стороны был предпринят осторожный зондаж. Дело, однако, не шло дальше мало к чему обязывающих намеков на возможность улучшения отношений между двумя странами и расширения их экономических связей, то есть на такие вещи, которые в соответствии с обычной дипломатической прак­тикой могут быть реализованы даже без обещания крупных перемен. Из доклада Сталина на XVIII съезде, как и из осторожных высказываний советских дипломатов, немцы вполне могли понять, что московские руководители не намерены идти на поводу у англичан. Они могли это понять и из поведения СССР на трехсторонних переговорах, которые носили большей частью публичный характер в том смысле, что большая часть спорных проблем между Лондоном, Парижем и Москвой открыто обсуждалась и упоминалась в печати и выступлениях политических деятелей. В отношениях между Советским Союзом и нацистами преобладала тем не менее крайняя недоверчивость друг к другу.

Как явствует из немецких документов (соответствующие советские документы пока не опубликованы), Молотов в особенности вел себя с настороженной подозрительностью при встречах с послом «третьего рейха» Шуленбургом, несмотря на то что в Москве его верно охарактеризовали как одного из уцелевших сторонников старой политики Ра-палло. Тот факт, что уже в мае некоторые дипломаты в Берлине, и в том числе посол Франции Кулондер, уловили слухи о возможности заключения договора, сам по себе не является еще признаком реального прогресса в переговорах между двумя странами в этот период. Речь могла идти просто о проявлении встревоженное, намеренном выдвижении гипотезы, на первый взгляд парадоксальной и мало опирающейся на факты, но все же такой, которую не следовало исключать в драматически острой политической борьбе тех дней. В любом случае то был сигнал опасности, к которому обеим западным столицам ради собственного их блага следовало прислушаться более внимательно.

Внезапно усилия по сближению с немецкой стороны сделались настойчивыми и четкими; активность нарастала по мере того, как приближалась назначенная Гитлером дата нападения на Польшу: 1 сентября. В последнюю декаду июля немецкие дипломаты стали проявлять нетерпение в своих контактах с советскими представителями. 3 августа нацистский министр иностранных дел Риббентроп сделал в Москве предложение урегулировать «ко взаимному удовлетворению» все проблемы на пространстве «между Балтикой и Черным морем», то есть как раз во всей той зоне, которая была одним из главных препятствий на переговорах СССР с Лондоном и Парижем. Советская реакция была пока осторожной: принципиальное согласие на ведение переговоров, но постепенность в улучшении отношений. Продвигаться следовало шаг за шагом. Все еще трудно было понять, стремится ли Берлин лишь к тому, чтобы окончательно торпедировать союз СССР с Англией и Францией, или же у него были серьезные намерения до­биться сближения с Москвой.

У Гитлера уже не было времени. Он хотел соглашения сейчас же, с тем чтобы избежать риска войны на два фронта, преследовавшего, как кошмар, многих его генералов, сохранивших в памяти уроки первой мировой войны. Он был поэтому согласен удовлетворить все советские запросы: от заключения пакта о ненападении до требования ослабить давление японцев на дальневосточных границах Советского Союза. Его настойчивость приобретала все более лихорадочный характер и в конце концов приняла форму известной телеграммы, посланной 20 августа непосредственно Сталину, с просьбой немедленно принять Риббентропа. Примерно в этот же день Сталин решил ответить согласием. Какие соображения руководили его действиями, остается в значительной мере загадкой. Можно только констатировать, что именно к этому моменту советско-французские военные переговоры также зашли в тупик.

Риббентроп прибыл в Москву 23 августа. В тот же вечер соглашения между двумя правительствами были подписаны. Они состояли из пакта о ненападении и секретного протокола, устанавливавшего границы сфер влияния двух стран на случай территориальных изменений в Восточной Европе. Пакт предусматривал, что ни одна из подписавших его сторон не будет участвовать в соглашениях, направленных против другой стороны, и не поддержит враждебных действий против нее. Протоколом уже устанавливалось, что Прибалтийские государства, за исключением Литвы, входят в советскую «сферу интересов». Что касается Польши, то советско-германская демаркационная линия была проведена по рекам Нарев, Висла и Сан; вопрос о целесообразности сохранения независимого польского государства должен был стать предметом дальнейшей договоренности между двумя сторонами в удобное для них время. Наконец, Германия заявляла о своем безразличии к судьбам Бессарабии, присоединение которой к Румынии в 918 г. никогда не признавалось Советским Союзом. На следующий ень Риббентроп вернулся в Берлин.

Совершенный Сталиным в августе 1939 г. резкий поворот на многие есятилетия сделался предметом ожесточенных политических и ис­торических споров. Совершенно неуместными, однако, были обвинения в безнравственности и коварстве, раздавшиеся сразу же в Лондоне и Лариже и повторявшиеся затем долгое время определенной частью западной прессы: после Мюнхена эти столицы утратили всякое право яитать проповеди другим. В свою очередь Соединенные Штаты с их датдаленностью и упорной привязанностью к изоляционизму тоже находились не в самой лучшей позиции для того, чтобы учить другие страны, над которыми нависла смертельная угроза, как им вести себя: послы США в главных европейских столицах, кстати говоря, поощряли мюн­хенскую политику. Речь идет, скорее, о других оставшихся без ответов «опросах. Первым по важности среди них остается вопрос о том, было ли решение, избранное Москвой, действительно самым лучшим с точки зрения обеспечения безопасности Советского государства, которой со всей очевидностью было отдано предпочтение перед любым другим соображением. Учитывая тот оборот, какой приняли трехсторонние переговоры, следует, повидимому, согласиться с мнением, высказан­ным бывшим послом СССР в Лондоне Майским, по словам которого единственной альтернативой, остававшейся открытой перед Советским правительством в августе 1939 г., было либо соглашение с Гитлером, либо риск изоляции перед самым началом войны. Сталин предпочел первое.

В последние годы советские историки не раз подчеркивали те выгоды, которые получил Советский Союз в результате этого шага. Эти выгоды вкратце таковы. Москва избавлялась — по крайней мере на ближайшее время — от не оставлявшей ее со дня революции кошмар­ной угрозы единого фронта капиталистических стран против СССР: если бы мировая война началась из-за Польши (Гитлер не скрывал своего намерения напасть на нее), то она началась бы на Западе, а не на Востоке. С шаткой Версальской системой в Восточной Европе было отныне покончено. СССР никогда не был высокого мнения об этой системе. Он, правда, все равно защищал ее все то время, когда пытался добиться «коллективной безопасности»: защита Версальской системы была как бы ценой, которую он платил ради достижения этой цели. Но теперь и последний остаток этой системы — территориальный статус-кво — прекратил существование. Москва не была приглашена в Мюнхен для участия в улаживании европейских дел — теперь она получила право сказать свое слово на востоке континента. Разумеется, при этом было отставлено в сторону старое требование самоопределения народов. Но ведь его не принимали во внимание и при создании Версальской системы. В любом случае Советское правительство могло оправдываться — и неизменно оправдывалось — тем, что все террито­рии, на которые оно собиралось ныне распространить свою власть, — Прибалтийские государства, восточные районы Польши, населенные большей частью украинцами и белорусами, Бессарабия — были отняты у него ранее не по свободному волеизъявлению их населения, но исключительно из-за его слабости в 1918—1920 гг., во время и после гражданской войны и иностранной военной интервенции. Да и конечно, их жители не стали бы более свободными, если бы попали под власть нацистской Германии.

Наконец, СССР гарантировал себя пока от одновременного нападения немцев и японцев. Летом 1939 г., в то самое время, когда дипломатическая борьба в Европе подошла к решающим рубежам, на Дальнем Востоке вновь, как годом раньше, вспыхнул вооруженный конфликт, затянувшийся до осени и разросшийся до масштабов небольшой войны. Театром военных действий служила на этот раз почти пустынная местность на крайней восточной оконечности союзника СССР, Монгольской Народной Республики: здесь столкнулись уже не дивизии, а целые армии. Главное сражение разыгралось на реке Халхин-Гол, и его выиграли советские войска. После понесенного поражения и после заключения договора между СССР и Германией японцы предпочли урегулировать конфликт мирным путем. Они заявили, однако, протест Берлину по поводу того, что договор в Москве был подписан без предварительной консультации с Токио: этот договор, по их оценке, противоречил антикоминтерновскому пакту и его секретным статьям.

Выгоды, таким образом, были внушительными. Этим объясняется тот факт, что в СССР даже самые суровые критики сталинской политики никогда не пытались отрицать целесообразности соглашения, заключенного в Москве. В то же время противоположная гипотеза о временной изоляции СССР — притом, разумеется, что история не дала никаких практических доводов в ее пользу — все же не может рас­сматриваться как наверняка пагубная для судеб страны. Когда менее чем через два года Гитлер все равно напал на Советский Союз, он был уже хозяином почти всех ресурсов Европы и смог сосредоточить их против своего нового противника. Вдобавок, благодаря пакту, ему удалось напасть на СССР внезапно. Правда, уже с 1941 г. советские люди были уверены, что на их стороне англичане, а потом и американцы; но ведь Франция к этому времени как бы исчезла с карты Европы, и открытие второго фронта на континенте потребовало нескольких лет дискуссии. Конечно, никто в Москве или иной столице не мог в 1939 г. предвидеть все эти последствия. Но ведь никто не мог с точностью учесть — и тем менее это возможно ныне — все последствия, которые повлек за собой выбор, отличный от того, какой был сделан. Изоляция в ожидании следующих акций Гитлера и в условиях недостаточной пока антинацистской зрелости мирового общественного мнения, несомненно, заключала в себе серьезный риск. Но ведь то же самое можно сказать и о соглашении с Германией. Здесь правомерно будет предположить, что на принятие решения в 1939 г. повлияла также та дезорганизация, в которой находились Красная Армия и советская эко­номика после репрессий: состояние, которое наглядно продемонстрировала несколько месяцев спустя война с Финляндией. СССР в 1939 г. непременно нуждался в «передышке», причем по внутренним причинам не менее, чем по мотивам международного характера. Такова была огромная, едва ли не самая большая часть той цены, которой пришлось расплачиваться за чудовищную операцию, проведенную Сталиным в 1937—1938 гг.




  1. Людмила

    Пакт Молотова – Риббентропа был скреплён 23.08.39 и дополнен секретным дополнительным протоколом. Он предполагал разделение сфер взаимных интересов в Восточной Европе при возможном перераспределении территорий. Для остальных стран мира этот протокол стал неожиданным политическим решением. После подписания соглашения поползли слухи о заключении секретных положений между СССР и Германией. В 1948 г. публикация пакта гласила о зачислении Финляндии, Эстонии, Латвии, Бесарабии и востока Польши в область интересов СССР, западной части Польского государства и Литвы – в область Германии.

  2. Schwätzer

    Не вижу в секретных соглашениях, дополнивших основной договор ничего экстраординарного, это была общепринятая практика.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.