Репрессии 30-х годов


Февральско-мартовский Пленум 1937 г. ознаменовал момент, начиная с которого волны «массового террора» стали нарастать, словно во время океанского прилива. НКВД боролся не только против любых признаков антисталинского сопротивления, но и против пар­тии в целом. За считанные месяцы число арестованных по обвинению в политических преступлениях выросло в десять раз. Органам НКВД официально разрешалось применять пытки. Уже через несколько месяцев тюрьмы были переполнены. По стране расползался страх. Никто не чувствовал себя в безопасности, особенно из руководящих кругов и активистов. Удары обрушивались не только на бывших участников оппозиции и даже не только на тех, кто прежде поддерживал с ними отношения, но и на куда более широкий круг людей, границ которого никто не знал. Неуверенность парализовала всякую способность к отпору.

В те времена подлинная цель Сталина была трудно различима. Ныне, опираясь на постепенно становившиеся известными факты, можно выделить некоторые категории людей, подвергшихся особенно жестоким ударам: именно их истребление проливает свет на политический смысл террора.

Поголовной ликвидации подверглись обкомы партии. Один за другим были арестованы и расстреляны все сталинские «железные секретари». Хрущев позже рассказал: «Свердловское областное управление НКВД «раскрыло» так называемую Уральскую повстанческую группу — орган блока правых уклонистов, троцкистов, эсеров и церковников, главой которого якобы являлся секретарь обкома Кабаков, член партии с 1914 г.». Хрущев добавил, что, по данным тогдашних следственных органов, почти во всех районах, областях и республиках существовали «организации и центры троцкистов и правых по проведению шпионажа, диверсионно-террористической вредительской деятельности». Руководителями таких организаций, как правило, без каких бы то ни было доказательств объявлялись первые секретари обкомов или Центральных Комитетов в республиках. По прошествии многих лет выяснилось, что все эти обвинения оказались вымышленными от начала до конца.

Ликвидировать руководство областных партийных организаций было, однако, не так-то просто. Секретарей обкомов зачастую предварительно переводили подальше от прежнего места работы, а затем арестовывали с помощью самых разнообразных уловок: например, в поезде по пути в Москву, куда их внезапно вызывали. Вместе с ними репрессировали весь штат их сотрудников. Всех их объявляли «врагами народа», самых главных по должности расстреливали. Подобно тому как произошло в Свердловске, аресту подвергались обкомы партии и исполкомы Советов в полном составе, но в немалом числе случаев назначенные на их место новые люди (или по крайней мере руководители) некоторое время спустя сами оказывались в тюрьме. С областного уровня репрессии перемещались в районы, где повторялась та же процедура. Из 136 секретарей райкомов партии в Москве и Московской области на своих местах осталось лишь 7, все остальные исчезли. Опустошительными в самом прямом смысле слова были репрессии в Ленинграде, где аресты начались гораздо раньше и где удары страшного молота падали целых четыре года кряду. Уничтожены были все старые соратники Кирова, начиная с самых видных — Чудова, Кодацкого, Позерна, Угарова. Коммунисты погибали тысячами: практически истреблен был весь городской актив. Получить назначение в Ленинград в те годы было равносильно «шагу на край пропасти». В бывшей северной столице также была предпринята попытка устроить публичный процесс, но здесь она не удалась.

Убийственным был террор в национальных республиках, как союзных, так и автономных. В мае 1937 г. в Тбилиси собрался съезд Коммунистической партии Грузии, на котором, учитывая об­стоятельства момента, как пишет в наши дни историк, «вообще ни о какой критике не могло быть речи»: из 644 делегатов 425, то есть две трети, были в следующие месяцы «арестованы, сосланы и расстреляны». Нечто аналогичное произошло в Армении и Азербайджане. На Украине и в Белоруссии почти половина членов партии были исключены в ходе последовательно проводившихся чисток; хотя невозможно точно установить, какая часть их оказалась за решеткой, не будет преувеличением предположить, что эта участь выпала на долю большинства. Репрессии выкосили руководящих политических работников обеих республик на всех уровнях, от столичного до областного. Тяжкие репрессии обрушились на Татарию. Столь же тяжелыми, впрочем, были удары, нанесенные Узбекистану, Казахстану, Таджикистану, Туркмении. Руководители повсюду были расстреляны.

Вместе с тем неверно было бы считать, что террор ограничивался лишь провинцией, хотя именно здесь, без сомнения, находился один из его эпицентров. Трагической участи не избежали и центральные аппараты партии, государства, народного хозяйства. Они были обезглавлены все до одного. Большая часть членов правительства была арестована и расстреляна: в том числе такие прославленные деятели, как Бубнов и Межлаук, глава Госплана после Куйбышева. То же произошло с заведующими многими отделами ЦК, включая Яковлева, который в бытность свою наркомом земледелия явился одним из главных творцов коллективизации. Во всех этих случаях арест главных руководителей сопровождался (предварялся или дополнялся краткое время спустя) арестом их сотрудников.

Поскольку наиболее распространенным, особенно после февральско-мартовского Пленума, сделалось обвинение во вредительстве, в числе наиболее опустошенных оказались хозяйственные ведомства. Штабы промышленных наркоматов были ликвидированы почти поголовно. В особенности это относится к Госплану и Центральному статистическому управлению. С особой частотой удары сыпались на те участки, где по прошлому опыту можно было хотя бы отдаленно заподозрить вероятность сопротивления или зерно потенциальной оппозиции. Ураганный шквал прошелся по химической промышленности, в прошлом руководимой Томским и Пятаковым. Не лучшей была участь ответственных работников тяжелой промышленности, и в частности металлургии, как и вообще всех соратников Орджо­никидзе, начиная с членов его семьи, которые были арестованы в полном составе, причем один из братьев — еще до самоубийства Серго. Погибли многочисленные «капитаны» советской индустрии, стоявшие во главе строек индустриализации, и в том числе — если ограничиться только теми именами, которые уже назывались, — прославленные Франкфурт и Гвахария. Каганович свирепствовал на транспорте. «Я не могу назвать ни одной дороги, — заявил он в марте 1937 г., — ни одной сети, где не было бы вредительства троцкистско-японского... И мало того, Нет ни одной отрасли железно­дорожного транспорта, где не оказалось бы таких вредителей...» Арестованы были все его замы, начальники главков и политотделов, а также другие руководящие работники; репрессирован был почти весь персонал старой Китайско-Восточной железной дороги в Маньчжурии.




  1. Tasyonka

    Жутко читать про истребление такого большого количества людей. Очевидно, что чистка 30-х сказалась на дальнейшем развитии страны. Те, кто создаёт идеи и заставляет массы в них поверить, обладают незаурядным интеллектом, у истоков коммунизма стояли неглупые люди – получается, что вместе с ними страна лишилась «головы», остались одни посредственности, не имеющие никаких взглядов, умеющие приспосабливаться и сидеть в засаде. И именно эти люди должны были воспитывать следующее поколение. Возникает вопрос: зачем? Неужели это всего лишь реализация сумасшедших идей одного человека?

  2. superMan

    Больше ничего не приходит в голову, кроме как паранойя Сталина. Столько загубленных жизней по какому-то странному обвинению во вредительстве. Кому и чем они вредили не мог ответить никто, но людей продолжали сажать, либо убивать.

  3. Хроникер

    Ну так уж никто и не сказал чем навредили «враги народа»! Достаточно посмотреть на руки «загубленных» Эйхе, Постышева Тухачевского и других, они «по локоть в крови» и впрямь невинных жертв.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.